— И чего это я каркаю! Вон же, германец снова нагоняет.

— И Старик снова уходит влево, — Немец даже улыбнулся. Насколько же плавно, насколько спокойно это было сделано: он бы так не смог.

— И?

— На две секунды быстрее врага, понимаешь?

— Быстрее, да! Но у того пулемет.

— Значит, не понимаешь. Смотри… Кто выбирает время для начала поворота?

— Старик. В смысле, пилот Крылов. Кстати, почему ты его так называешь?

— Неважно! Первый — Старик. Германец поворачивает следом, отставая на две секунды. Он быстрее, он режет угол, загоняя «Ньюпор» в прицел, но… Почему он еще не попал по нему? Почему даже не выстрелил?

— Потому что твой Старик потом повернул еще раз, уже направо.

— Именно! Снова он выбирал маневр, снова он был впереди германца на две секунды и… Ты же помнишь какой мотор стоит у нас, какой — у «Фоккера»?

— У нас «Гном-Рон», у них «Оберурсель», наверно.

— Не знаю названия, это уже ваша кухня, — отмахнулся Немец. — Главное, оба ротативные, оба при снижении тянут влево, а значит?

— Правый поворот резко не сделаешь! — понял Поликарпов.

— Точно! И так небольшое время, за которое «Фоккер» мог бы взять «Ньюпор» в прицел, сокращается еще сильнее — это раз. А два — обрати внимание, какие маневры делает Старик, а какие германец.

— Наш работает плавнее, — присмотрелся Поликарпов.

— И снова в точку. Плавнее движение — меньше потери скорости. А германец еще и сам себя загоняет: режет угол в начале, потом пытается поскорее выйти со второй дуги. Смотри, всего два повтора, и он уже отстает метров на двести. И теперь…

— Выше начал забираться, — встрепенулся Поликарпов. — Потом снова разгонится и снова же сядет на хвост Старику! Хотя нет…

Он тряхнул головой и под пристальным взглядом Немца включил мозги.

— И что?

— «Фоккеры» не очень быстро высоту набирают — пока он карабкаться будет, Старик совсем далеко улетит. Выходит, это не опасность, это агония, и… Получается, он справился?

Получается, справился. Немец, уже забыв про недавнее раздражение, пожал механику руку, а потом поспешил по своим делам. Сначала к доктору, где без лишних слов получил свое предписание для лечения. Правда, в Ковно, что в свете возможной потери крепости было не лучшим местом для остановки. Но после того, как он набил руку на бреве Старика, Немец не сомневался, что свое предписание он спокойно исправит сначала на Вильно, а потом и на Санкт-Петербург.

В этом мире его настигло странное чувство. Такого не было в будущем, а тут он словно видел возможности заработать. Видел людей, что могли стать инструментами, и тех, кто был бесполезен. Что-то такое, по слухам, умел его отец, и вот… Теперь этот талант проснулся в нем. Единственный, кого не получалось считать — это Старик, но он улетел, и это теперь было совсем неважно. Этот мир еще обязательно ему покорится!

Ушли от «Фоккера» как от стоячего, все-таки с аэродинамикой у немецких конструкторов не все ладно. Или дело было в том, что пилот еще не привык к новой машине, не доверял ей, а потому управлял ну уж слишком академично и предсказуемо. В любом случае оторвались и ладно. Я немного сбавил темп, чтобы «Ньюпор» перестало потряхивать, поправил курс, чтобы мы летели строго на юг — и теперь все, ждем Неман.

— Свистит! — закричал Рокоссовский со своего места. Я разобрал только со второго раза.

Потом прислушивался, пытаясь сам вычленить этот звук, и наконец — нашел. Немец, зараза, все-таки разок зацепил нас одной из случайных пуль, и теперь ткань на верхней плоскости крыла примерно в полуметре вправо от фюзеляжа радовала взгляд дырой размером с куриное яйцо. Неприятно, конечно, но деревянные лонжероны и проволочные расчалки не пострадали, на управление одиночная дыра тоже влияла не сильно. На фоне «Гнома» даже незаметно. Было опасение, что она может пойти дальше, но… Я даже привстал, чтобы получше присмотреться: дальше разрыв не шел.

— Лак держит, все нормально! — крикнул я Рокоссовскому и показал большой палец.

Для себя заодно отметил, что в местах касания ткани и каркаса все прошито и проклеено специальными лентами, так что даже если бы эта секция окончательно разошлась, то полностью подъемной силы крыло бы не лишилось. Все было продумано: чем-то похоже на теорию непотопляемости кораблей на море с их изолированными отсеками. Тем не менее, я еще больше сбавил скорость, стараясь подобрать баланс между подъемной силой и нагрузкой на крыло.

Снова летим. Окончательно привыкнув к полету, я начал еще больше крутить головой. И вид вокруг был такой мирный, такой знакомый. Желтые квадраты августовских полей перемешивались с зелеными прямоугольниками лугов и полосками лесов. Все это было натянуто на выпуклости самых разных холмов, добавляя пейзажу флер детской сказки. По крайней мере, пока не показались первые дымы, и почти одновременно с ними не донеслись звуки далекой канонады и винтовочных залпов. Война не давала о себе забыть и вскоре добавила ко всему этому траншеи и тянущиеся куда-то в тыл колонны неизвестного русского полка. Три километра в длину — теперь, после рассказа поручика Котлинского, эта цифра намертво отложилась в голове.

Еще десять минут полета, и я смог разглядеть первые бетонные укрепления.

— Девятый форт, — узнал его Рокоссовский.

Я пригляделся внимательнее. Двухэтажное здание из бетона выглядело грозно: округлые формы, окна забаррикадированы мешками с песком, вокруг земляные валы и рвы, усиленные где-то проволокой, а где-то даже и рельсами. Было видно следы от разрывов снарядов, много разрывов. Но в то же время было понятно, что форт обстреливали, а вот до штурма именно с этого направления дело так и не доходило. Значит, переправа через Неман еще точно за нами.

Солдаты тем временем сначала заволновались, увидев «Ньюпор», но потом разглядели бело-сине-красные круги на крыльях и даже замахали руками. Словно мы были символом чего-то хорошего, надеждой, для которой на земле оставалось уже совсем мало поводов. Я помахал крыльями в ответ, вызвав волну искренней радости, и довернул немного на восток. Впереди было уже видно синюю ленту Немана, и можно было срезать угол еще больше, обходя Ковно стороной, но… Я словно почувствовал какую-то невидимую натянувшуюся до предела струну и не стал спешить.

Вот уже можно было разглядеть отдельные деревянные и кирпичные дома, шпили какого-то собора. Издалека город казался идеальным зеленым раем, но опять: чем ближе мы подлетали, тем очевиднее становилось: миром тут и не пахнет. Разбитые крыши, обвалившиеся стены, дым от пожаров, перерытые улицы и скопления войск. То тут, то там стояли отряды в серых шинелях, и в отличие от того, что мы видели на окраинах, эти не двигались. Замерли, ничего не делая, словно разом лишились воли сражаться дальше… Я не мог этого знать наверняка, но разница между тем, что было до, и тем, что видел сейчас, была уж слишком выразительной.

— Ничего не понимаю, — Рокоссовский тоже крутил головой и, забыв про боль, пытался разобраться, что же тут происходит.

— Почему все замерли? — я закричал, надеясь, что ефрейтор сможет меня расслышать. Ему против бьющего в лицо ветра это было сложнее, чем мне, но получилось.

— Не знаю… Словно… Никто не отдает приказы, а офицеры на местах боятся что-то делать сами…

Рокоссовский мог только догадываться, что стоит за столь странной картиной, а вот я… Я вспомнил еще один позорный эпизод этой войны. Во время великого отступления русской армии одна крепость, которая могла и должна была стать волнорезом на пути германских атак, сначала довольно уверенно держалась, а потом пала фактически за один день. Как? А ее комендант, генерал от кавалерии Владимир Николаевич Григорьев, в один прекрасный день сел в машину и уехал из крепости, что должен был защищать. Часть офицеров на местах все равно попыталась дать немцам бой, другая их не поддержала, подкрепления запоздали… Почему я об этом вспомнил? А потому что на восток от города уезжал одинокий автомобиль. Возможно, просто случайный богатей бежит из осажденной крепости, а может…