Ну, точно: ждет, чтобы рядом никого не было, а пока лучше на всякий случай говорить о том, что не вызовет подозрений.

— А ефрейтор — это командир вот этого десятка?

— Вообще, в отделении было двенадцать человек, но 5-й Каргопольский как перевели из Польши сюда, так они почти сразу с поезда в бой и вступили. Кстати, нашему ефрейтору за тот бой, возможно, Георгия дадут, так что начальство его знает…

— Так как его зовут? — я уже понял, что это кто-то известный из будущего, только оставалось разобраться, кто именно.

— Константин Константинович…

— Константинов? — пошутил я.

— Рокоссовский! — возмутился Немец.

И вот тут меня проняло. Сам Рокоссовский, один из будущих героев Великой Отечественной, маршал победы… А тут ефрейтор, еще в рядовых ходит, даже не унтер-офицер. Для меня — почти мальчишка, однако уже сейчас очень хорош. Вон, Георгия заслужил, место посадки сразу просчитал, солдаты уважают… Чем-то он напоминал мне встреченного до этого поручика Котлинского, одна порода.

Мы тем временем добрались до общей стоянки, и в нос сразу же ударил запах конского пота. И не было ни малейшего вопроса, откуда он тут взялся. Четыре огромные коновязи, по одной на взвод, занимали большую часть стоянки эскадрона. Почти две сотни лошадей — если честно, меня как неподготовленного человека они впечатляли чуть ли не больше Рокоссовского. Такие огромные, шумные, разные… За пестрой лошадиной толпой я не сразу заметил кухню, откуда пахло уже свежей выпечкой, за ней землянка с прибитой на дереве табличкой «Канцелярия» и тем самым флагом, что я приметил с высоты. Ну и в самом конце отдельно палатки для офицеров.

Кажется, нам туда.

Немец, словно не заметив, растолкал идущий на обед взвод и махнул мне рукой, чтобы скорее догонял. Я же пропустил солдат, задержался, зато послушал, о чем тут болтают нижние чины.

— Ефрейтор Рокоссовский опять всех обставил, первым вышел на немецкий самолет, — парень с ушами, похожими на лопухи, вводил товарищей в курс последних сплетен. — Говорят, вахмистр Щекин грозился ему морду набить, что вперед лезет и начальство в дурном свете выставляет.

Вахмистр? Я потер лоб, вспоминая. Итак, если ротмистр — это капитан, и это круто, то вахмистр — это еще унтер, на два звания ниже настоящего офицерского и на два выше, чем у того же Рокоссовского. Оказывается, тут и на войне без интриг не обходится.

— Разве это дурной свет? Обычно начальство только радо медаль или даже орден за солдатский подвиг получить.

— Не в том случае, если это начальство на этого ефрейтора постоянно жалобы пишет.

— Кстати, — вмешался в разговор другой солдат, замедляясь перед концом вставшей на раздачу очереди. — Говорят, что в том самолете был вовсе не немец, а наш пилот! Застрял во вражеском тылу, но смог сбежать.

— Точно, — поддержал еще один. — Причем не через болото пошел, как нормальные люди, а угнал самолет. Все-таки летуны — они все немного безумные. Надо же, в небо лезть!

— Но герои! — оборвал его первый. — Такой самолет сотню тысяч рублей, наверно, стоит! А еще чужой маневр смог заметить. Теперь, если все подтвердится и мы подготовимся, не немец нас, а мы его погоним.

— Наконец-то! А то весь год — только назад и назад. А если и идем в атаку, то такое чувство, что от отчаяния. На пушки, проволоку да пулеметы…

Солдаты замолчали, видимо, вспоминая кого-то потерянного в одной из таких вылазок, и я уже решил было, что больше ничего не услышу.

— Интересно, а как тот пилот выглядит? — тот самый солдат, который рассуждал про героя, укравшего самолет, отцепил с пояса похожий на большую флягу котелок, скользнул по мне взглядом и даже не задержался. — Наверно, здоровяк настоящий!

— Наоборот, в пилоты же кого поменьше набирают, чтобы самолет лишний вес не таскал, — возразили ему. — У них сила не в руках, а в глазах. Я видел до войны на авиационных неделях летчика Гусева: вроде бы и мальчишка совсем, а изнутри словно светится. Кстати, он сейчас где-то здесь, в одном из корпусных авиаотрядов, воюет. Не испугался и записался еще в самый первый месяц.

— Не знаю, как насчет Гусева, а я однажды руку самому Казакову пожал.

— Это ученик Нестерова? Который мертвую петлю сделал?

— Он, он. Так вот там не рука, а тиски. И я вот что думаю: управлять самолетом, наверно, чем-то схоже с лошадью. Иной раз нужно не умение и ласка, а только крепкая рука…

— Старик! — ушедший вперед Немец обернулся и снова нетерпеливо помахал рукой, чтобы я не отставал.

И действительно: что-то я совсем заслушался. Но чего удивительного? Столько фамилий назвали, которые до этого только в книгах видел. Казаков, Нестеров… Для меня они были историей, а тут — реальность. Впрочем, тоже героическая. Даже для солдат, которые смерти через день в глаза смотрят, летчики — это герои. Причем не какие-то абстрактные, чьи имена ты встречаешь на страницах газет, а через минуту они уже вылетают из головы, смытые потоком рекламы и желтых сплетен… А настоящие! Считай, рок-звезды.

— Старик! — опять рявкнул Немец, уже начиная привлекать внимание, и вот это было совсем лишнее.

— Иду! — я ускорился, и уже через минуту мы смогли скрыться от остального лагеря в личной палатке, выделенной парню как местному поручику.

— Наконец-то… — Немец выдохнул, и вся его напускная крутость пропала без следа. Передо мной неожиданно оказался самый обычный мальчишка, который попал в сложную ситуацию и искренне радовался, что рядом теперь есть кому прикрыть его спину.

И он рассказал свою историю. Как тоже успел увидеть молнию, как тоже была темнота, а потом чужой мир, но… Никакого неба, никакого самолета — он сразу очутился тут, в расположении 6-го эскадрона, в теле поручика Невинного. Причем, еще одно отличие, не вчера, как я, а почти неделю назад!

— То есть ты драгун? — спросил я.

— Нет, я — пилот. Вернее, поручик Невинный до моего появления прилетел сюда с донесением, повредил свой новейший «Ньюпор-десятку» при посадке и остался ждать, пока кто-то сюда приедет и починит его. А потом бой: он молодой, горячий, вот и сунулся вперед, попал под мину, контузия и… Очнулся вместо него уже я, — чем больше Немец говорил, тем больше приходил в себя.

— То есть самолет у тебя все-таки есть, — а вот мне почему-то очень захотелось разобраться с деталями переноса.

Нет, я понимаю: все очень удивительно. Другое время, другое место, у Немца еще и другое тело, но ведь должна же в этом быть и какая-то логика. Наверно… И сознание, чтобы найти хоть какую-то точку опоры в новом мире, пыталось до нее докопаться.

— Есть самолет, есть, — Немец взлохматил волосы. — Я все никак не мог придумать, что с ним делать, когда починят! Я-то летать не умею, не могу… Но теперь, когда ты тоже тут, все станет проще. Ты и меня прикроешь, и Лену с Виталиком найдем.

— Виталик… — у меня не получилось сразу найти слова, но Немец и так все моментально понял.

— Погиб? Как?

— Не знаю. Нашел его тело, когда приземлился, — я быстро рассказал всю свою историю.

— Ничего себе у тебя приключения были, — Немец присвистнул. — Но получается, что Виталик, как и ты, не изменился… Интересно, а что с Короной?

— Надеюсь, у нее все хорошо, — я постарался сказать это со всей возможной уверенностью и быстро сменил тему. — Так что ты планируешь делать дальше?

— Сбежать с войны не выйдет, — Немец пожал плечами, — но я бы хотел использовать кое-какие знания из будущего, чтобы заработать. Может быть, Корона как раз обратит на это внимание и тоже даст о себе знать. А тебе, кстати, из армии и вовсе не стоит спешить.

— Почему? — после выполненного задания я и так не отказался бы еще полетать, но было интересно, что скажет Немец.

— Ты не дворянин, а в Российской империи — это очень серьезный ограничитель.

— Кстати, почему ты сказал, что я механик? Приукрасил бы, что я тоже из благородных, и уже было бы проще.

— И тебя уже через сутки вычислили бы, — Немец замялся. — Не понимаю, откуда… Словно с телом досталось что-то вроде мышечной памяти, но она помогает ориентироваться в местных реалиях. И знание, что ложного дворянина раскроют очень быстро, тоже оттуда.