— Тут дороги всего метров триста, но должно хватить, — Котлинский, судя по всему, немало понимал в самолетах, и я решил ему довериться. В начале века, конечно, двигатели еще очень слабые, но… И бипланам нужно гораздо меньше места, чтобы оторваться от земли. Все-таки пусть нижнее крыло и мешало набирать скорость, но вот подъемной силы давало с запасом.

— Хвост придержите вначале, сколько сможете, — я только сейчас обратил внимание, что вместо заднего колеса к самолету приделан самый обычный штырь. Пока стоит, не особо заметно, но при разгоне, пока не наберу скорость, он же чуть ли не пахать землю будет.

— Сделаем, — кивнул Котлинский.

Пора было взлетать, но… Что-то еще царапнуло где-то на краю сознания.

— Стоп! — я чуть не заглушил самолет. — У меня же сумка была, когда меня взяли. Там очень ценные вещи, которые не должны попасть к немцам.

Эвакуационный набор — это, конечно, не инопланетные технологии, но в начале века может подсказать нашим врагам очень нехорошие идеи.

— К немцам уже не попадет, — Котлинский указал куда-то мне за спину.

Я обернулся — там на месте немецкого штаба уже взбиралось под самую крышу ярко-красное пламя. Ну, логично… Куда нести что-то ценное, как не туда. А теперь, когда штаб подожгли, от последнего привета из моего времени уже точно ничего не останется.

— Тогда… Начинаю, — я потянул рычаг, снимая самолет с тормоза, и тот начал медленно разгоняться.

По сравнению с «Цессной» — очень медленно. Поручик, решивший лично удерживать хвост самолета, без особых проблем сохранял этот темп метров десять. Потом начал отставать, но и хвост уже сам почти не касался земли… В этот момент я неожиданно вспомнил, что еще забыл спросить.

— Илья! Илья Карпович! — заорал я, стараясь перекричать расстояние и шум мотора. — А вы тут двух молодых людей, парня и девушку, в странной одежде не видели?

— е… идел…

Вот и все, что получилось расслышать. Потом самолет оторвался от поручика. Быстрее, еще быстрее: поймавшие воздух крылья начали компенсировать тысячу и одну яму, украшавшую эту взлетную полосу. Кто-то скажет — недоработка. Я же сейчас понимаю — очень важный индикатор того, что самолет готов отрываться от земли. Чем быстрее ветер бил в щиток передо мной, тем жестче ощущался штурвал.

Тахометр дошел до 1200 оборотов — спидометра не было, так что приходилось полагаться только на тряску да на него. И вот показатели перестали расти. Еще метров двадцать я давал самолету шанс проявить всю свою мощь, а потом все-таки потянул ручку высоты на себя — тут в отличие от «Цессны» она не встроена в штурвал и на самом деле просто ручка. Чем-то даже похоже на РУС боевого самолета.

— Лети! — я закричал на «Авиатик», который что-то слишком долго думал, и…

Рывки окончательно ушли. А значит, получилось — я самостоятельно смог взлететь. Второй раз за день, второй раз за последние пятнадцать лет. Вот только как же эти разы отличались. В «Цессне» с закрытой кабиной, с мощным двигателем, с которым сразу можно было задирать нос в небеса, и тут…

Ветер бил по ушам, было слышно, как скрипит ткань на крыльях и гудят растягивающие их тросы. А еще движок. Только каким-то неведомым чутьем я понял, что он пока не потянет ни одного серьезного маневра, и до самого конца прямого участка летел в метре от земли, и только там, разогнавшись на глаз где-то до 90 километров, почувствовал, что вот теперь «Авиатик» способен набирать высоту. Вверх!

Я помахал крыльями поручику и его солдатам и снова полностью сосредоточился на полете. Все-таки какие же тут странные ощущения. Оглушающий шум мотора, забивающий ноздри запах масла и врезавшийся в уголок губ какой-то жук, чьи лапки до сих пор дергаются, но нет ни мгновения, чтобы его стряхнуть — это с одной стороны. А с другой — настоящий панорамный обзор во все стороны и чувство скорости, чувство самолета, когда ты ощущаешь вибрацию и напряжение каждой плоскости крыла, каждого троса.

— Да-а-а-а-а! — я закричал.

Как в тот раз.

— Я лечу!

Тоже как в тот раз.

А вот что отличалось — теперь у меня было дело. Пока непонятное для меня самого, но я поверил в слова Котлинского, поверил в важность увиденного мной для армии, для России. Примерно про это мне когда-то рассказывали и отец, и дед… И вот я, пусть и какими-то неведомыми путями, смог стать как они. Может, ненадолго, но стал!

Поручик Котлинский проводил взглядом этого странного пилота. Когда его только подложили к ним, большинство решило, что это какой-то лазутчик от немцев. Подслушать их планы, вызнать секреты, но… Уж больно натурально он блевал, да и слишком необычно выглядел для того, кто должен был сойти за своего и не вызывать вопросов.

Во-первых, слишком старый для нижнего чина, которого он якобы изображал. Во-вторых, его одежда! Синие шахтерские штаны — допустим, но вот обувь — очень дорогая, с ровным швом, хотя по размеру и как будто чуть больше, чем нужно. Кстати, если бы не офицер, командовавший доставкой пленника, то обычные солдаты уже бы давно сняли такую ценность. И куртку тоже. Она на вид тонкая, но зато норфолкского английского кроя, из необычной яркой ткани. Очень странный комплект, который за раз не надел бы ни один разумный человек.

Впрочем, когда оказалось, что чужак — пилот, все сразу встало на свои места. Эти-то любители рисковать жизнью никогда не упускали возможности приодеться и привлечь к себе внимание. У Котлинского была пара друзей, которые раньше увлекались спортивными полетами, и невеста… От последней мысли поручик поморщился и поспешил переключиться на дела.

— Последний залп и уходим! — крикнул он.

— Куда? — ефрейтор Кузин потер доставшийся ему после драки с немцами фингал.

Впрочем, хорошо, что только фингал, и так столько людей потеряли. И из их отряда, и из приданного взвода. В разведотделении штаба 2-й армии за такое по головке точно не поглядят, а если слухи доберутся до генерал-квартирмейстера Рябикова, то как бы и до разжалования не дошло. Впрочем, плевать: если информация о наступлении немцев подтвердится, это все грехи спишет, но… Ее именно что нужно подтвердить.

— На запад, проверим все, о чем нам тут пели, — Котлинский махнул рукой, задавая направление.

Сначала, впрочем, они свернут в сторону России, якобы за самолетом, который присматривает для них путь. Но вот потом, когда немцы решат, что их раскусили, можно будет и круг сделать. Помог им Крылов, даже улетев, ой как помог. Кстати, и ведь подходит ему фамилия: взлетел четко, уверенно, без страха. Даже жалко немного, что такой пилот — и из нижних чинов, а значит, вряд ли когда-нибудь сможет реализовать свое призвание. Котлинский вспомнил, как тот глотал окончания слов, как мягко выговаривал буквы — сразу чувствовался недостаток классического образования, без которого, увы, пилота никогда не примут за своего ни в одном авиаотряде.

Так что судьба Крылова — сгинуть без славы где-то в пучине этой бесконечной войны. Разве что… Додумать эту мысль он не успел: воспользовавшись тем, что его солдаты отошли со своих позиций, из горящего штаба выскочил небольшой отряд. Четверо солдат, парочка писарей и высокий худой офицер с погонами гауптмана. Последний прижимал к груди необычную сумку из ярко-оранжевой ткани — похоже, именно о ней так беспокоился Крылов перед отлетом. Мелькнула мысль: может, догнать?..

Нет! Котлинский не мог придумать ничего, что оказалось бы важнее сведений о новом немецком наступлении. Тем более всего лишь у нижнего чина, пусть и необычного. Поэтому пусть немцы бегут, а они займутся своим делом. Придет время, и еще каждый из тех, кто ступил на русскую землю, ответит за это.

Через полчаса полета эйфория стала спадать. В «Авиатике» было безумно холодно. Без кабины, на ветру, тело начинало дубеть. Эх, надо было не брезговать, а снять с того пилота если не кожанку, то хотя бы перчатки и шлем. После полосы дождя я еще и промок, а после небольшого облака, куда залетел буквально на пару секунд, досталось еще и нервам. Это в «Цессне» я мог положиться на авиагоризонт, а тут…