Однако поплавать по кораблю, весело сталкиваясь с товарищами по команде, мне не довелось. Во-первых, я находился в Маше, которая летела рядом с кораблем: на всякий пожарный. А во-вторых, весь остальной экипаж собрался в наглухо защищенной операционной рубке в самом центре корабля. Пилоты и инженеры — на вахтах, остальные десять с лишним членов экипажа, включая Ойткоппа, Оленьку и Рыба (Ктщ заверил нас, что карантин можно заканчивать, и мы решили ему поверить), были попросту пристегнуты к креслам. Точнее, все к креслам, а Рыб был дополнительно зафиксирован в большом прозрачном контейнере с дырками для воздуха.

Я прослушивал разговоры в операционной рубке через Машин дрон, который она оставила при Оле, и через канал связи с капитанским мостиком. На мостике ничего особенного не происходило: народ ждал. В операционной рубке Даша Воронцова вслух восхищалась, как здорово Рыбёнок владеет своим телом в невесомости — ему единственному удалось все же немного полетать в своем контейнере (тот был три на три метра, стандартный пластиковый куб для воды).

— Конечно, — с гордостью сказала Оля. — Он ведь так отлично плавает! Маш, ты ведь снимаешь видео для Вани?

— Снимаю, — сказала Маша, одновременно мне вслух и через дрон. — Но не передаю. Нам нельзя отвлекаться.

На самом деле немного лицемерно с ее стороны: пока моя «старшая супруга» это говорила, на экране прямо перед нами расхаживал черный котик Цезарь — созданный Машей искин кота. Как-то она ненормально полюбила его выпускать… впрочем, ее собственному искусственному разуму котик помешать не мог — рассеянность Маше незнакома, а ее вычислительные мощности вполне позволяют «отвлекаться» на что угодно, и при этом все рвано быть внимательнее любого человека.

Вот и в этот раз Маша первой сказала:

— Ваня, эти радужные объекты приближаются к нам!

Честно говоря, я объект заметил тоже: черный пушистый Цезарь на экране передо мной погнался за крошечным разноцветным «клубочком», который катился к нам из глубины космоса. Отреагировали на сигнал!

— Маша, кота убери! — велел я.

В этот раз Маша не стала прокручивать мультик с отзыванием через дверь — Цезарь просто исчез, как ни бывало. А я засек еще несколько радужных объектов, летящих прямо к «Гагарину».

— Мостик, вы это видите? — спросил я по радио.

— Да, — ответила Элина. — Видим. Излучения не фиксируем, никто нас в прицел не ловит.

Маша тоже ничего подобного не засекала, но утешение это слабое: понятное дело, что у расы, которая легко оперирует гравитацией, могут существовать системы прицеливания, которые мы не сумеем отследить даже в первом приближении!

Ко мне и Маше приближался один такой радужный сгусток, к кораблю — еще три. Нет! Два и один. Один, самый большой, охрененного прямо размера, судя по приборам, остановился от нас довольно далеко. Трое продолжили движение. Корабль-матка и мини-истребители?

Я сжал зубы. Инстинкты требовали либо стрелять, либо броситься к кораблю и закрыть его своим — и Машиным, к сожалению — телом. Потому что там, в корабле, Оля и Рыбка, а еще мои друзья и мой экипаж. Черт их знает, эти радужные сгустки, чего они хотят, — а главное, чего они могут.

Но приходилось терпеть. Мы сами их позвали. Они явно не были враждебно настроены — а не то уже давно показали бы это. Мы, в конце концов, уже больше суток в их системе обретаемся!

Мне просто не по себе от того, что эта фигня приближается так быстро и так молча. Но я с этим справлюсь.

…И вдруг радужный сгусток резко, как в фильме ужасов, оказался прямо передо мной! Перед Машиным стеклом, закрыв вид на космос своим сиянием!

— Ваня! — вскрикнула Маша. — Неизвестное излучение! Неиз…

Машина рубка вокруг меня, радужное сияние на экране — все пропало.

Интерлюдия. Дарья Воронцова и путь, которым нельзя пойти следом

Это было странно. Сидишь расслабленно, держишь руку на кобуре, желудок где-то у горла, потому что невесомость. Ждешь. И вдруг — радужное сияние прямо через стены рубки! Еще мысль успела мелькнуть: «Бедные наши цветочки, если эта штука через весь корабль прошла! Тим так старался, делал эти крышки…»

А потом короткий провал, пустота — и табличка перед глазами. Реально, блин, табличка!

«В доступе отказано».

Что, мать вашу⁈

В каком доступе⁈ Кому отказано⁈

Сознание словно бы мигнуло, но когда вернулось — то вернулось. Ни тошноты, ни дезориентации. Светящаяся штука тоже пропала, как не было.

— Все живы? — спросил Попович.

— Я — да, — бросила Даша, сканируя обстановку.

И сразу же словно бы умерла.

На соседних рядах кресел люди постепенно приходили в себя: вон Платон Николаевич с тетей Виолой крутят головами, вон Лю Фей, утративший свою обычную невозмутимость, глазами хлопает, вон Кабир ругается по-индийски, вон потирает лоб Талка…

Но по левую руку от Даши безвольно откинула голову назад Оля Кузнецова. А по правую, чуть приподнявшись над сиденьем и удерживаемый только ремнями, висел ее Тим. Тоже без сознания, или даже…

Нет!

Даша схватила широкое запястье (она так любила его большие квадратные ладони!). Уставилась на экран браслета — так быстрее, чем щупать.

Пульс… сорок девять. Может, чуть замедленный для сна, но в целом норма. Температура… давление… Жив!

А Оля?

— Даша, что с ними? — встревоженно спросил Платон Николаевич.

Тоже заметил.

— Проверяю! — бросила Даша.

Олин браслет тоже показывал более-менее норму. Но пока Даша проверяла его, она заодно увидела, что черный Рыбёнок в своем прозрачном ящике тоже без движения висел, приподнявшись над полом.

— Тим и Оля без сознания, — доложила Даша самым спокойным тоном. — Показатели жизнедеятельности в норме. Рыбёнок, вроде, тоже, но насчет него…

С плеча Оли, жужжа, приподнялся крохотный Машин дрон, размером со шмеля или с птичку колибри.

— Иван тоже в отключке, — сказал Машин голос. — Пульс, давление, температура и прочее — все соответствует глубокому сну.

«У них у всех нет нанитов», — в шоке поняла Даша.

Что за⁈ Что с ними сделали эти чертовы метановые⁈

Так странно было снова оказаться на Земле. Теплый воздух, запахи листвы и травы, даже легкий грибной дух откуда-то из леса. Высокое, невероятно синее небо над головой, расчерченное инверсионными следами самолетов и тонкими паутинками облаков.

Березовая листва, с одинокими золотыми листиками среди немного уставшей зелени, шелестела над головой. Конец лета, начало осени.

Я огляделся.

Какое… знакомое место.

Березки, оградки, обелиски. Кладбище. И вот эту березу с искривленным стволом я помню. Я был здесь.

Я сглотнул.

То самое кладбище, где находится моя могила. И рядом — могилы отца, деда и матери.

Это какое-то особое, «блатное» кладбище, зарезервированное для военных. Я там был в двадцать втором веке. Посидел на лавочке, очень удивившись, что она расчищена (потом я узнал, что этими могилами занимается семейство Шнайдеров — как своими, потому что матушка успела сдружиться с Еленой Шнайдер, женой Тима). А еще больше удивился, увидев на материном обелиске, под именем и датой, слова: «Ванечка, я всегда знала, что ты жив, и что у тебя все хорошо! Не скучай». Помню, сидел на коленях в опавшей листве перед этой могилой, размазывал слезы по лицу, давился ими, просил прощения…

Но теперь маминой могилы не было. Только две… нет, три. Вот могила отца. Вот рядом — холмик с крестом и фотография деда. Значит, земля еще не осела, года не прошло. А вот рядом — моя, уже с полноценным обелиском. А, ну да. Они ведь гроб сюда не опускали, ничего не рыли, ждать не надо. Хорошую, кстати, фотку подобрали, я еще первый раз удивился, насколько симпатично, оказывается, выгляжу.

Возле «моей» могилы что-то делала с клумбочкой астр женщина — стройная, но видно, что немолодая, седые волосы уложены в «учительский» шар на затылке. Подкапывала там, пересаживала, понятия не имею, что делают с цветами. Видел я ее только со спины, но узнал сразу. Мама.