— Проехал… — Рокоссовский выдохнул, когда поезд пересек воображаемую линию будущего взрыва, и начал отсчет. Десять, девять, восемь…

На счете два я нажал затвор еще раз. Успел подумать, точно ли я правильно рассчитал задержку до съемки кадра. Потом — что видеокамера была бы лучше. И, наконец, то, что так старательно гнал из головы — неужели мы сделали что-то не то, и взрыва не будет? Еще и заснимем свой позор.

И в этот самый момент громыхнуло. Я на автомате поменял пластину, и новый снимок. Фотографировать и не отрывать взгляда от того, что мы натворили всего лишь вдвоем… Устроенный нами взрыв не походил на огненную вспышку из фильмов, скорее он напоминал удар из-под земли какого-то неведомого чудовища. Черный фонтан из щебня и мокрой глины, разлетевшиеся во все стороны шпалы и, главное, провал, в который начали заваливаться первые вагоны.

Паровоз еще тянул, задние вагоны продолжали толкать, а первая платформа уже съехала вниз вместе с огромным комом земли. В этот момент с нее слетел защищающий от сырости тент, и стало видно несколько пушек и целые стеллажи ящиков со снарядами. Следующий вагон: та же картина, и тоже вниз. Я сглотнул. Теперь стало понятно, почему поезд был короче, чем обычно. Да, это не перевозка «Большой Берты», но даже несколько платформ с обычной артиллерией весили немало. А еще они тянули за собой другие вагоны: третий, четвертый, пятый… Шестой не упал — оторвался и застыл наверху, вот только это не сильно ему помогло. Задние вагоны по инерции впечатались в него сзади, превращая хвост состава в самую настоящую гармошку. И страшнее всего в этом были даже не рухнувшие платформы с пушками, а обычные деревянные теплушки, в которых чаще всего перевозили солдат и которые почти не держали удар и складывались в ноль.

— Кажется, мы переборщили, — Рокоссовский потер лоб.

— Кажется, нам пора, — я вернул ему камеру с отснятыми пластинами, а вот разговор продолжать не стал.

Как я решил когда-то в небе: если враг пришел сражаться, я буду сражаться. И мирных людей в поезде, что ехал в сторону фронта, нет по умолчанию… Несмотря на эти правильные мысли, настроение все равно было тяжелое, но сбитые в кровь пятки почти мгновенно перетянули на себя все внимание. Доктор Мозоль — идеальный психотерапевт, если нужно, всегда готов помочь…

Уже зная дорогу, мы двигались гораздо быстрее, чем в эту сторону, и даже уложились в расчетные два часа. Капитан Мозоль, как оказалось, был еще и неплох в логистике. Небо уже окончательно почернело, но дождя еще не было, и у нас оставались считанные минуты, чтобы успеть отсюда убраться до начала больших неприятностей.

— Надо поджечь самолет, — я принялся выталкивать на дорогу свой «МИК».

Потом отвлекся на установку стопора и запуск двигателя. За это время Рокоссовский добежал до разбитого «Морана» и вернулся обратно.

— Не получилось поджечь? — я оценил совершенно целый самолет, который разведчик только еще глубже задвинул в кусты на обочине.

— Я решил, что лучше его заминировать. Тронут — рванет, — Рокоссовский широко улыбнулся. Кажется, кто-то уж слишком полюбил взрывы, но… Исправлять или разбираться времени нет.

Надо было взлетать, а тут еще до слуха долетел какой-то странный шелест. Плевать — сейчас не до тайн, разгон. «МИК» начал набирать скорость, я видел, как Рокоссовский впился побелевшими пальцами в край фюзеляжа — все-таки полеты немного не его. А потом из-за поворота показался отряд самокатчиков — в смысле немецких егерей на велосипедах. Кажется, слухи о нашей операции оказались достаточно громкими, и кому-то умному хватило этих двух часов, чтобы соотнести с ними точно дошедшие до наших врагов рассказы о пролетавшей утром уж слишком большой группе самолетов.

К счастью, сами велосипедисты не успели среагировать. Слишком быстро, слишком резко мы оказались друг перед другом, а им еще нужно было спешиться, вскинуть винтовки… А вот в спину они вполне могли бы отстреляться, но тут помог Рокоссовский. Забыв про свою авиабоязнь, он успел выхватить одну из шашек-детонаторов и бросить ее прямо в наших врагов. Даже две! Одну налево, другую направо. Этого хватило, чтобы я в свою очередь успел набрать хоть немного скорости и уйти вправо, прячась от возможных выстрелов за макушками деревьев.

— А вот теперь домой! — сориентировавшись по компасу, а то из-за всех этих поворотов и виляний я немного потерялся в пространстве, наконец-то получилось повернуть на юг.

Как ни странно, вот весь день опасался дождя, туч и грозы, а они до нас в итоге так и не добрались. Назад долетели чуть ли не легче, чем сюда. На полосе взгляд выцепил «Мораны» 21-го авиаотряда. Первый, второй, третий, четвертый… Невольно выдохнул: значит, все наши вернулись. Теперь бы еще убедиться, что с ранеными все тоже нормально. И я сделал самую глупую и обидную ошибку, которую только можно было допустить: слишком рано поверил, что вернулся…

— Держись покрепче! — крикнул я Рокоссовскому, опуская нос вниз и зажимая кнопку прерывателя.

«МИК» уверенно сбросил скорость, выровнялся перед посадкой, вот только ветер внизу оказался не очень удобный. Я решил снова включить мотор, и тут мой верный «Гном» выдал то же, что буквально утром случилось у Маркова. Он начал чихать, уронил только-только набранные обороты, а потом и вовсе крякнул да заглох… Нас тут же резко бросило вниз, и, как ни странно, это оказалось самой настоящей удачей. Без этого рывка самолет мог бы просто кувырнуться, а так скорости хватило, чтобы удержать поток, и нас просто с огромной силой впечатало во взлетную полосу.

Во второй раз повезло, что шасси с добавленными Лукьяновым пружинами самортизировали этот удар, но и так внутри как будто что-то хрустнуло. Меня бросило вперед, и как же хорошо, что на полосе управление идет уже не штурвалом, который могло бы повести в сторону, а педалями. Так-то ноги соскочили и с них, но «МИК» потянуло вбок не так уж и сильно: в итоге мы проехали большую часть пути по взлетной полосе и слетели в сторону только в самом конце.

Опять минус шасси, минус винт, но… Хотя бы остатки взрывчатки не сдетонировали, и то хлеб. Я выбрался наружу, вслед за мной выкарабкался Рокоссовский. Мгновение сомнений… А к черту, все равно в отряде каждый знал, куда и зачем мы летали, и я вскинул кулак в победном жесте и закричал:

— Да! Мы его взорвали! Тридцать вагонов! Как с куста!

— Ура! — поддержал мой крик красный от смущения, но чертовски довольный Рокоссовский.

Конечно, вряд ли один поезд как-то серьезно изменит судьбу войны, да даже только этого лета, однако… Это была победа. А хотя бы немного побед было нужно нам всем. К самолетам со всех сторон бежали люди. Часть из них улыбались, часть присоединились к нашему кличу, но я почему-то зацепился за стоящую чуть в стороне и буравящую меня взглядом Эмилию Вилкас. Как будто она нашла то, что давно искала.

Гинденбург был в гневе.

Все же так хорошо начиналось. Максимилиан фон Хоффман помог на месте реализовать новый этап наступления. Шесть драгунских дивизий были брошены в обход Вильно через деревню Свенцяны. Не так много, чтобы сделать что-то без поддержки, но вполне достаточно, чтобы проложить дорогу основным силам и создать угрозу окружению целой русской армии и выхода аж к Минску.

Были ли у Гинденбурга ресурсы для реализации этой угрозы, если бы русские встали насмерть — это другой вопрос. К счастью, за это лето они уже успели привыкнуть проигрывать Германии. Он, Гинденбург, приучил их, что любая угроза может быть реальна, поэтому осторожный Эверт мог бы отдать ему Вильно, а то и Ригу без боя, спрямляя линию фронта перед зимней паузой.

Но все пошло не по плану! Сначала проигранное небо, из-за чего в самый ответственный момент у них не оказалось оперативной информации о передвижении вражеских сил. Потом умерший фон Хоффман, без чьего усердия и таланта операции явно не хватало деталей и изящества. А еще… Это было уже совсем невероятно: русские, словно догадавшись о его планах, перерезали основную железную дорогу, которая должна была обеспечить снабжение кавалеристов Гарнье.