В этот момент снизившийся «Моран» словно натолкнулся на встречный поток воздуха. Меня все это время судьба миловала от подобного, но тут я сразу вспомнил еще одну опасность, что ждет поверивших, будто познали небо, пилотов. Разная скорость ветра. На высоте она одна, у земли — другая. Ты идешь на посадку, ориентируясь на первую, а потом скорости, которой еще метром выше было достаточно, чтобы держаться в воздухе, начинает не хватать. Если этот момент еще и подловил самолет, когда тот задирал нос для посадки, считай, верная смерть. К счастью, пилот на «Моране» оказался опытным. Шел с запасом по скорости, а когда воздушные потоки у земли попытались его удивить, просто нырнул им навстречу.

— Хорошо, что не запаниковал, — выдохнул я. — Если бы задрал нос, пытаясь уйти на новый круг, то еще больше бы скорости потерял и…

Я не продолжил, и так все было понятно.

— Ничего, граф знает, что делает, — довольно хмыкнул Божич.

Я хотел было спросить, как он догадался, что это именно Орлов, но тут и сам разглядел на борту «Морана» черную розу. После пойманной пулеметной очереди от Ночной Ведьмы сначала Гусев, а потом и граф тоже решили добавить себе на борта рисунки. Почему Орлов выбрал именно розу, да еще и такого цвета, не знаю — хорошо, что не лилию — а вот Гусев намалевал себе молоток. Я, если честно, тогда решил, что он связался с социалистами, но объяснение оказалось проще. Бывший спортсмен, как выяснилось, очень любил мифы, что греческие, что скандинавские, и ассоциация с богом грома показалась ему удачной идеей.

Я-то сам тоже задумывался о каком-то рисунке на свой «Ньюпор», но сначала было как-то не до того, да и идеи в голову не приходили. А после я и вовсе лишился «Десятки»… К слову, о своих самолетах. Мы заехали с нашей добычей прямо к краю взлетной полосы. Я даже успел показать Орлову большой палец до того, как он выбрался из «Морана», а потом… Увидел его.

Ворота нового проклятого ангара были широко открыты, чтобы удобнее работать при солнечном свете. А через них было прекрасно видно силуэт незнакомого самолета и три ползающие по нему фигуры. Я не вылез, а выскочил из машины и со всех ног бросился вперед.

— Иван Андреевич, с возвращением, — первым меня встретил Лукьянов.

Почти сразу показались головы Маркова и, что удивительно, Мамаева. Впрочем, я на них почти не смотрел: все мое внимание привлек мой новый самолет. Подарок от Котика и его департамента. Вот чего он так хитро улыбался при встрече: знал, что Эмилия уже привезла мою прелесть. Я мысленно попросил прощения за все плохое, что говорил, думал и делал в адрес жандарма, а потом прижал к самолету правую руку.

Теплый. «Бристоль МИК 1» то ли успел нагреться от последнего теплого летнего ветерка, то ли его сегодня уже заводили. Неважно, я просто думал, что он рад меня видеть. Если «Ньюпор» с двумя рядами крыльев и растяжками казался хрупким, то этот при одном только взгляде на алюминиевый обтекатель двигателя, наоборот, вызывал ассоциации со стрелой, готовой сорваться в полет. С ракетой, что поставит на колени земное притяжение и сделает то, что еще недавно казалось невозможным.

— Кажется, я придумал, какой сделаю себе рисунок, — тихо сказал я, продолжая гладить самолет. Свой самолет! — Как вам он?

Оторвавшись от своей прелести, я повернулся к улыбающимся технику и офицерам. Кто-то другой мог бы и пошутить над моими эмоциями, но эти прекрасно меня понимали. Еще бы, сами такие.

— Тут лонжероны из ясеня, — порадовался Лукьянов.

— На двигателе обтекатель, еще и растяжек нет — как же быстро он будет летать, — цокнул языком Марков.

— И вес! 480 килограммов! — Мамаев держал в руках небольшую брошюру, пришедшую вместе с самолетом. Кстати, я оценил, что он подхватил от меня переход на более современную систему мер.

— 480 — это пустой, — поправил летнаба Лукьянов. И ведь ни капли не постеснялся: поммех тоже от меня кое-чего набрался. — А взлетная масса получится уже около 700–750 килограммов, даже чуть больше, чем на том же «Ньюпоре», но… Летать он все равно будет быстрее.

— Что пишут? — заинтересовался я.

— Англичане уверяют, что разгоняли его до 185 километров в час, но нужно проверять.

Я хмыкнул: врут, наверно. Или в пикировании считали… Впрочем, «МИК» точно должен быть быстрее «Десятки» с ее 135 километрами. Все-таки одно крыло против двух дает определенные преимущества. Увы, будут и минусы.

— Что по маневренности?

— Кроме скорости англичане больше ничего не замеряли. Но если тут будет маневренность как у «Пули» Казакова, то выйдет радиус поворота процентов на тридцать больше, чем у «Ньюпора».

Я кивнул: как и ожидалось, не самая приятная новость. Но я сразу понимал, что под новый самолет нужно будет придумывать и новую тактику. Искать свои сильные стороны, свои маневры. Такова Первая Мировая: либо ты несешься вперед быстрее всех, либо… Тебя уже скоро сожрут.

— Что ж, тут точно есть с чем работать, — я радостно потер руки.

— Начнем прямо сейчас? — понял мой настрой Лукьянов.

— Конечно, — я широко улыбнулся. — Очень хочется проверить этого красавца в деле. Сначала как есть. Потом с доработками. И, наконец, с пулеметом!

Я выждал мгновение, давая всем осознать, что именно я сказал.

— С пулеметом⁈ — восторженный рев был мне наградой.

Искандер Камилевич Мамаев сам себя не понимал.

Есаул Ткачев согласовал отправку всех летчиков-наблюдателей на переобучение под новые самолеты. Лично у него после удачного полета с Крыловым даже появилась возможность выбора. Либо под Качу к Ефимову, либо в Гатчину к Кованько. Последняя и вовсе была мечтой уже столько лет, а он в итоге… Просто взял и написал прошение о разрешении пройти переподготовку прямо в отряде.

Такая глупость! Такой удар по будущей карьере, но в те мгновения его разум словно затуманился. И в Волковыск он возвращался, мысленно размазывая себя в лепешку за столь невероятную наивность. Если бы тогда у него появилась хоть малейшая возможность отыграть назад, он бы непременно ей воспользовался, но… В армии так не принято: был приказ — делай, сказал что-то — делай, начал делать — тоже делай. Иногда из этого выходили такие глупости, что рассказывать стыдно, но иногда только подобная упертость и позволяла превратить случайные порывы в поступки.

Мамаев поборол приступы меланхолии и «аглицкого» сплина, которые так и тянули его присоединиться к одной из офицерских компаний, столь весело проводящих вечера. Ему были бы везде рады, но вместо этого он пошел на взлетную полосу. Просто так, без всякой задней мысли, а потом, словно мотылек, свернул к единственному залитому светом даже вечером четырнадцатому ангару.

Именно так бывший летчик-наблюдатель и попал в компанию знакомых Крылова. Поммех Лукьянов сначала смутился, а вот корнет Марков, как будто бы что-то вспомнив, сразу спросил в лоб: пришел он сюда работать или отвлекать их. Нагло, неуважительно, но Мамаев, словно поймав волну, взял и кивнул. Непонятно, на какой из двух вариантов, но его поняли, выдали пилу и определили фронт работ.

Как оказалось, эта парочка пыталась воплотить в дереве какую-то неожиданную задумку Крылова. Лонжерон-короб! Удивительная идея, но что-то в ней точно было. Мамаев с радостью нырнул в изучение нового, добавив в общий котел пару свежих формул, что ему удалось найти в прихваченных еще из университета конспектов. Они считали, они пилили, они собирали… Потом проводили испытания, и результаты становились чем дальше, тем лучше.

А потом им привезли новый аэроплан Крылова, и пришлось начинать все сначала, пересчитывая все сделанное раньше под новую форму моноплана… Впрочем, уже зная, что к чему, они справились всего за ночь, и когда на следующий день к ним приехал сам хозяин «Бристоля», то Мамаев уже не мог дождаться, чтобы рассказать, сколько всего они успели довести до ума. Про полеты Крылова в Вильно столько слухов ходило, но и им будет чем похвастаться и удивить.