Иногда бывший дрезденский кадет любил вставить красивое словцо, но как сыну владельца фабрики ему все-таки не хватало образования, чтобы делать это на уровне настоящих аристократов. Корона понимала это, и в последние дни ей все труднее было сдерживаться, чтобы не ткнуть Иммельмана, да и многих других в их слабые места. Проснувшаяся в ней человечность приносила в том числе и проблемы.

— То ли новичок, то ли старик — как это возможно? — Удет в отличие от девушки не удержался, чтобы не уколоть Иммельмана.

— Не знаю, — тот развел руками.

А вот Корона знала. Ей был знаком человек, в котором она видела эту смесь своими собственными глазами. Неужели прямо рядом с ней летал Старик? Еще и столько неприятностей всем доставил: девушка только представила, что было бы, если бы тот сбросил одну из своих гранат не на солдат, а на принцессу! Да их бы всех мигом из армии турнули. И ее тоже! Внутри неожиданно поднялся страх. Ведь кто она без армии, без неба? В какой ужас тогда опять превратится ее жизнь?

— А вы бы смогли его победить, графиня? — новый вопрос, и на Корону уставились две пары глаз.

Смогла бы она победить Старика? В этом она не сомневалась: она была лучше всех. Но вот смогла бы убить? Страх и человечность сошлись в странной, но такой естественной схватке. Неправильный вопрос. Убить или лишиться всего — вот как нужно думать. И тогда ответ становился очевидным. В свое время Короне уже не вернуться, а домой в этом времени она ни за что не отправится уже сама.

Прости, Старик. Если будет нужно, во мне не будет жажды крови, но не будет и жалости… Вот же — кажется, из-за Иммельмана она тоже заразилась красивыми фразами.

— Графиня? — Удет встревоженно посмотрел на нее.

— Да, я бы смогла. И я даже уверена, что мне еще доведется подбить этого наглеца, однако… — она нашла повод перевести тему разговора. — В ближайшее время мы вряд ли встретимся. Командование готовит крупные бомбовые удары по Вильно и Риге, и с учетом активности русской авиации на этот раз дирижабли хотят отправить с нашим прикрытием.

— Самолеты и дирижабли вместе, невероятно, — по-простецки присвистнул Удет. — Но как вы полетите? Дирижабли же отправятся издалека, а «Фоккерам» на такой полет не хватит топлива.

— Просто назначим точку и время, где мы пересечемся с «Цеппелинами», и все, — Корона не видела проблем. — А аэродромы у линии фронта, откуда мы будем вылетать на эту и подобные миссии, уже готовятся.

— То есть поля вроде этого делают не только для перехвата русских разведчиков? — лишь сейчас понял Иммельман. Вот что значит молодость. От последней мысли Корона чуть не расхохоталась.

На душе стало легко и свободно. Все-таки зря она сомневалась: то, что было в прошлом, там и останется. Сейчас она — Мария Калерги, ее друзья — не полузабытые лица, а вот они, рядом. Ее семья. А за что стоит воевать, как не за нее да не за свою свободу? И уже скоро, в небе Вильно она сразится за них, и горе тем, кто встанет у нее на пути.

— Наша семья так благодарна вам за понимание…

Скрипучий голос, звон мелких монет, и очередной патруль даже не стал осматривать фургон, где лежал Немец и еще несколько других мужчин. Один солдат, пара переселенцев. Как оказалось, спасшая парня старуха была цыганкой, а одинокие спутники, не способные себя защитить, стали для нее и ее то ли семьи, то ли банды весьма ценным и ходовым товаром.

— Куда нас везут? — их опоили с утра, и язык Немца еле ворочался.

— Долго, — невпопад ответил оказавшийся прямо над ним переселенец.

— Что?

— Долго везут. Я слышал, что похищенных стараются побыстрее продать в Польшу или Пруссию. День-два, и ты уже на полях у нового хозяина.

— Подождите, — на Немца накатила слабость, все-таки болезнь еще не до конца отступила. — Какие хозяева?

— Обычные. Раньше девушек похищали, но сейчас война, голод подступает, и самое ценное, что есть на рынке — это сильные мужские руки, — переселенец говорил ехидно и зло. — Так что ни причины похищения, ни его итог меня не удивляют. Единственное, что непонятно: почему везут так долго.

— Немцы, — теперь заговорил солдат. У него была перемотана голова, и каждое слово давалось с усилием и через боль.

— Что немцы?

— Немцы взяли Ковно. Наступают.

— Тогда понятно, — переселенец быстро закивал. — Если фронт двинулся на восток, через него теперь так просто не перейти. Вообще, чудо, что от нас не избавились.

— Наверно, у них еще остались какие-то варианты на нас заработать, — задумался Немец.

Думать о том, что от него избавятся — какое противное слово — совершенно не хотелось.

— А какие тут варианты? Ясное дело, рассчитывают на связи в одном из прифронтовых городов, — переселенец не сомневался в людской жадности.

— Чиновники вполне могли дать зеленый свет. Хаос отступления развязывает руки и не для такого, — солдат тоже.

— Только не чиновники, на этих у одной старухи денег не хватит. А вот посредники, которые работают сразу с десятком банд по всему фронту — вполне…

Немец подумал, что война показала себя еще грязнее и гадче, чем писали про нее в будущем. И люди, которые позволяли всему этому творится, уже давно не казались надежными партнерами для будущих больших дел. Он старательно гнал мысли, что до тех самых дел может так и не дойти. Что все закончится самым простым и банальным образом… Но неужели в этом мире нет какой-то высшей силы, глобальной справедливость? Как же в такие тяжелые моменты хотелось в них верить.

В этот момент на повозку налетел ветер и отогнул край полога, на мгновение открывая вид на тяжелую каменную арку и икону Божьей матери прямо над ними.

— Остробрамские ворота, — тут же узнал место переселенец. — Нас привезли в Вильно.

Снова общее собрание нашего 21-го авиаотряда, но насколько же нас стало меньше. Уехали на переобучение офицеры-наблюдатели, а из оставшихся пилотов — трое в повязках. Я, Гусев, Орлов — и это меньше чем за неделю боевых вылетов. А кто останется в строю через месяц?

— Иван Андреевич, как же я рад, что вы вернулись! — Микаелянц первым заметил мое возвращение и тут же сорвался с места.

— Ну, полно вам, — Ткачев дал нам около минуты, а потом со строгим лицом призвал к порядку. Впрочем, глаза его улыбались.

— Иван Андреевич, но как вам удалось уйти от немца? — не удержался от расспросов Микаелянц.

— Все детали потом, — снова оборвал нас Ткачев, и на этот раз улыбки уже не было. — Один вопрос, Крылов, вы подготовку к наступлению врага видели? — я помотал головой. — Тогда сначала я расскажу вам о нашей новой задаче, а потом уже можно будет вернуться к разбору полетов.

И Ткачев принялся рассказывать новости из ставки. Как оказалось, туда недавно вернулась одна разведгруппа, уходившая в дальний поиск. Ее уже не ждали, но они сумели не только выжить, но и взять пару языков с обнаруженного всего в сотне километров от Вильно фронтового аэродрома.

— Германия под новый рывок переносит взлетные полосы как можно ближе к нам, — хмурился Ткачев. — Это значит, что ваши вылеты будут быстрее перехватывать, а еще… Пленник мог и соврать, но он говорит, что слышал информацию о большом налете на наши тылы.

— Один аэродром, один пленник, — задумался вслух Орлов, стоило повиснуть паузе. — Стоит ли на основании этого спешить с выводами?

— Два пленника. Разведка тоже посчитала, что этого мало, взяла еще одного техника, и… Рассказ подтвердился даже в мелочах.

— То есть пленники всего лишь из техников? — Божич поддержал графа. — Этих легко могли ввести в заблуждение.

Я слушал начавшиеся обсуждения и невольно думал, а возможны были бы подобные споры в армии моего времени. Что-то сомневаюсь, что даже самые демократичные офицеры допустили бы подобный хаос. И вроде правильный подход: армия — это порядок. С другой стороны, в бою те же Орлов и Божич как раз выполняют приказы, а то, что сейчас чешут языком… Возможно, если бы людей, готовых задумываться над приказами, было побольше, то во Вторую Мировую кто-то по ту сторону фронта и воздержался хотя бы от самых преступных из них.