Такой дым бывает только от поездов. И точно, впереди мелькнула блестящая нитка железной дороги. Я выдохнул и уже хотел было поворачивать на восток, чтобы теперь уже точно выйти к Волковыску, но тут разглядел, что медленно ползущий впереди состав выглядит как-то странно.

— И ведь мгновение назад даже садиться собирался, так устал! — выругался я про себя, но руки уже возвращали РУС в положение прямо.

Пусть краем, но я решил зацепить курс этого поезда, чтобы рассмотреть его получше. На «Ньюпоре» это могло бы стоить мне жизни — любые серьезные грузы сейчас уже не забывали прикрывать с неба. Но на «Фоккере» — вряд ли немцы будут палить по своим. Мелькнуло даже легкое сожаление, что рановато я потратил все свои гранаты. Еще парочка, а лучше побольше, мне бы не помешали.

И это чувство стало только сильнее, когда я рассмотрел, что мне на самом деле попалось. Состав действительно был необычным: вытянутые и очень низкие вагоны-платформы, словно придавленные к земле неподъемной тяжестью. И грузы были им под стать. На первой же платформе лежала какая-то длинная, метров пять, не меньше, труба. Невольно возникала мысль, а сколько же она весит, если рядом не положили больше ничего другого?

Потом взгляд скользнул к следующему вагону и замер, наткнувшись на огромный пушечный лафет с кучей торчащих во все стороны железок. В этот момент стало очевидно, что труба чуть раньше — это на самом деле ствол. Стол чудовищно огромной пушки! На третьей и четвертой платформах ехали ее основание и рампы, на пятой — всякая мелочь вроде щита и упоров. Потом несколько тракторов, огромный кран, видимо, для разгрузки или даже сразу сборки.

И шесть вагонов-теплушек с солдатами. Не знаю, сколько людей помещается в каждый, но выходило не меньше нескольких сотен человек. Серьезная сила, которую не взять с наскоку и которая могла доставить очень и очень серьезные неприятности. Вот, значит, как перевозят «Большие Берты»! Я поднялся немного выше, ожидая увидеть еще эскадрон-другой для разведки и прикрытия флангов, но… Их уже не оказалось.

Конечно, я слышал, что в отличие от России в реалиях Великой войны другие страны не спешили набирать и даже сокращали свои кавалерийские части, однако стоило ли так спешить? Те же драгуны и казаки могли ведь не только в лоб на пулеметы бросаться… В памяти мелькнуло смутное воспоминание, что вроде бы немцы использовали кавалерию во время будущего Свенцянского прорыва, но… Нет, ничего конкретного. Я снова сосредоточился на железной дороге и на мысли о том, что без мобильного прикрытия, без возможности отследить ситуацию за пределами видимости, без шанса быстро перебросить силы с одного края состава к другому — поезд с «Большой Бертой» начинал выглядеть не только опасной, но и лакомой добычей.

Невольно вспомнил и рассказы деда про Великую Отечественную о работе партизан в германском тылу. Тут подобные методы тоже прямо-таки напрашивались. Они же непуганые! И если бы в нужное время на пути такого состава тем или иным образом оказался бы даже небольшой отряд со взрывчаткой и пониманием, что с ней делать, то кто бы смог их остановить?

— Тем или иным образом, — я оглядел свой «Фоккер» и хмыкнул.

Тут было место только для одного пилота, и для задуманного он не годился. Но у нас ведь имелись и двухместные «Мораны» да «Ньюпоры» — как же жалко мою разбитую «Десятку»! Так почему бы на место наблюдателя не взять того самого заранее подготовленного диверсанта? Посадить самолет хоть на лесную дорогу — тоже несложно, а дальше… Определенно в этой идее еще много чего нужно было доводить до ума, но одно точно. Как вернусь, обязательно этим займусь. И не один. Опыт того же Рокоссовского мне без сомнений пригодится. Да и остальные раненые ведь успели немало чего повидать, тоже наверняка что-то полезное смогут посоветовать.

Настроение скакнуло вверх, и я даже на какое-то время забыл об усталости… И лучше бы я этого не делал. Слишком резко пошевелил ногами, и их сразу свело. Сначала одну, потом почти сразу другую. Пришлось удерживать штурвал одной рукой, скрипеть зубами от боли и разминать их, надеясь, что «Фоккер» за это время завалится не слишком сильно. А то итог ведь будет как почти с любым другим нестандартным маневром в это время. Потеряешь воздушный поток, сорвешься в штопор и…

Я постарался даже не думать о смерти, но та, кажется, уже начала ко мне приглядываться. В следующий раз ноги свело всего через полчаса, потом через десять минут, в последний — прямо когда я уже начал заходить на посадку. Естественно, я помнил, как тут встречают самолеты с крестами на крыльях, поэтому целил не на наш аэродром и не в сам Волковыск. Просто увидел их издалека, выдержал высоту, чтобы меня точно заметили и выслали кого-то навстречу, а потом пошел на снижение в сторону самой обычной дороги.

Благо их в округе было достаточно. По части, с запада на восток, шли бесконечные потоки беженцев, но вот южные и северные оставались совершенно пусты — самое то.

— Просто сбросить скорость, просто выдержать крен, просто не мешать самолету сесть, — я повторял это словно заклинание, вбивая слова в голову то ли самому себе, то ли сразу всему мирозданию.

— «Фоккер» просто чуть быстрее, но в остальном все то же самое, — одно заклинание сменилось другим, а мимо уже проносились верхушки соседних деревьев.

Быстро. На «Ньюпоре» с его полутора крыльями, а особенно с предкрылками я мог садиться, замедлившись до шестидесяти километров в час, почти шагом. Тут же… Стоило опуститься где-то ниже восьмидесяти, и «Фоккер» начинало трясти.

— Всего двадцать километров в час, разве это разница для настоящего пилота? — я выдохнул, успокаиваясь и беря себя в руки.

Даже если ты устал, даже если тело готово в любой момент предать, это вовсе не повод ставить все только на удачу. Просто нужно меньше полагаться на засыпающие инстинкты и больше контролировать каждое движение разумом, силой воли. И я умел это делать… Я нажал кнопку прерывателя, выключая искру и еще немного замедляясь. Последние мгновения до земли, сейчас можно. Заодно выровнял положение колес и заднего штыря, чтобы одновременно этим всем коснуться земли.

— И тут без этой палки не обойтись, — последняя шутка.

Некоторые не любят слово «последний», а мне все равно… Мы со смертью, конечно, не свои люди, но, уверен, сочтемся. Касание. Несмотря на все мои опасения, несмотря на большую скорость, чем у моих прошлых самолетов, «Фоккер» сел гораздо мягче. Не знаю, как германские инженеры настроили его колеса, но они словно прилипли к земле, и по ощущениям мне должно было хватить всего сотни метров для того, чтобы остановиться.

Хватило бы или нет, я так и не узнал.

— Все-таки снова! — только и успел я выругаться, когда одно из колес уже потерявшего большую часть подъемной силы «Фоккера» влетело в еле заметную ямку.

Нервный момент, но его нужно было просто перетерпеть, и самолет еще можно было выправить, но… Сведенные судорогой ноги просто отказались нормально меня слушаться. Вместо легкой работы задним рулем я зажал тормоз, самолет резко повело вправо и… Очередные сломанные колеса, очередной улетевший куда-то в сторону винт и наполовину превращенный в стальное месиво двигатель.

Твою мать, вот и добыл редкую машину!

Ротмистр Отдельного жандармского корпуса Кирилл Германович Котик всегда был честен с собой. Еще шесть месяцев назад он упивался властью, которую подарило его управлению дополненное в начале года «Положение о полевом управлении». Оно подчинило отделы контрразведки напрямую штабам армий и дало право на аресты на линии фронта даже без санкций сверху.

Огромная сила, огромная власть, однако… Котик арестовывал солдат и офицеров, а отступление армии не останавливалось. Даже наоборот, именно самые наглые и дерзкие, кого так и чесалось поставить на место, но кого он временно оставлял в покое, в итоге и приносили больше всех пользы. Возможно, поэтому он и пошел навстречу есаулу Ткачеву, когда тот потребовал разрешить новенькому Крылову доступ к полетам. Оба наглецы, но Котик уже научился не принимать это близко к сердцу.