— Я тоже… — кивнул Микаелянц. — Спасибо, что прикрываете, но… Небо — дело такое, тут все возможно. Если все же за мной полетит германец, теперь, возможно, и выкарабкаюсь.

— Выкарабкаетесь, вернетесь, и как раз будет повод зайти кое-куда, — улыбнулся я.

— Ну их, — Микаелянц неожиданно помрачнел. — Ко мне же сам Котик в комнату ворвался, причем в самый неподходящий момент, так что… Боюсь, как бы в ближайшее время у меня проблем с этим самым не было.

А я-то все думал, чего это заряд-прапорщик такой хмурый. Подозревал, что дело в убийстве или шпионах, а оказывается… Все гораздо проще и прозаичнее. Или правильнее будет сказать романтичнее?

— Вернетесь живым, и все заработает. Жажда жизни после хорошего полета так и кружит голову… — признался я.

— Кружит, но вы вот никуда не пошли. Значит, сильная у вас любовь, — Микаелянц еще больше нахмурился. — Если честно, завидую. У меня-то… ничего такого нет. С восемнадцати лет в армии, все бросает туда-сюда, а свой дом, семью не получается завести.

— Так в чем же дело? Кажется, девушки на вас засматриваются.

— Засматриваются, но этого мало. Я ведь хочу семью, чтобы моим детям в этой жизни было хоть немного легче, поэтому… Сначала надо личное дворянство получить — и ведь всего ничего, одно звание осталось. Стану прапорщиком, и вот уже 13 класс табели и обер-офицерский чин. Тогда мой сын сможет поступить уже в нормальные университеты, и совсем другие девушки будут готовы принять мое предложение.

— Или совсем другая девушка? — уточнил я, догадавшись еще кое о чем. — Кто она?

— Она… Лучше всех, — на губах Микаелянца появилась такая искренняя улыбка, а ладони сжались в кулаки.

— Вот и помните о ней. О той, ради кого просто обязаны вернуться… — я не успел договорить.

— Время! Время! — закричал Орлов, и мы начали расходиться по самолетам.

— Ну как? — я с благодарностью пожал руку до последнего копавшемуся в «Десятке» Лукьянову.

— Все сломанное заменили, стойки, винт, поврежденные нервюры — все новое. Мотор работает идеально.

— А наш лонжерон с предкрылками?

— После усиления никаких проблем. Кстати, я же начал собирать лонжерон-короб, — Лукьянов встрепенулся, но и ему не дали договорить.

— Крылов, время! — снова закричал Орлов.

— Иван Андреевич!.. — заволновался Лукьянов и быстро зашептал мне на ухо, что еще догадался засунуть в мой «Ньюпор».

Вот же помощник инициативный — я только кивнул в ответ и поспешил на свое место.

После полета с Мамаевым было немного непривычно, что впереди не торчит никакая лишняя голова. Но лично я чаще летал один, чем с кем-то. Так что уже через пару секунд я перестал обращать на это внимание. Я даже про «подарок» Лукьянова забыл. Все, что меня интересовало — это звук мотора, гудящие от натяжения расчалки и пока еще вальяжная, мягкая ручка управления. Ничего, сейчас наберем скорость, и она вместе с крыльями станет сильнее, жестче, передавая малейшие желания моего самолета. Моего!

Я улыбнулся.

По утвержденному графику первой взлетела двойка Орлова и Маркова. Изначально графа хотели поставить вместе с Божичем, но из-за ранения Гусева более опытный серб ушел в пару именно к нему. Если честно, я бы раненого пилота вообще оставил на земле, но… Задача стояла, запаса по кадрам не было, а Гусев — хоть вроде бы и не аристократ с их болезненным пониманием чести, но отсиживаться за нашими спинами отказался наотрез. К счастью, все взлетели без проблем, а потом пришла и наша очередь.

Вперед, как более опытный, выехал Микаелянц, а потом и я. Разбег, рывок, и снова земля уносится куда-то вдаль, а в лицо бьет радостный от новой встречи ветер.

— Ура! Я лечу! — я опять заорал.

Крик, который, возможно, когда-то станет просто традицией, но пока я на самом деле был рад. Рад каждой возможности вырваться в небо. Мы начали уходить на север, ложась на проложенный для нас курс, и Микаелянц на несколько секунд придержал зажигание, давая мне вырваться вперед. Все правильно: официальный опыт официальным опытом, а маршруты и корректировку по ветру я пока делаю лучше всех.

Руки слишком сильно впились в РУС.

Вдох-выдох, расслабился — вот теперь хорошо. Мы шли на высоте за тысячу метров, то есть до самого фронта можно было почти ничего не опасаться, и я снова задумался о том, что можно выжать из этой миссии. С одной стороны, я уже знаю, что на юг из Ковно Эйхгорн не пойдет. С другой, вдруг в этом времени что-то уже изменилось? Вряд ли, но «вдруг» — вот и первая причина стараться даже в такой миссии.

Вторая причина — пока мы не прорвемся, пока не добудем доказательства, что удара с этой стороны не случится, командование будет растягивать наши силы. Выжидать достоверной информации, которую в моей истории так и не смогли добыть, и… Пропустит удар на Вильно, который в очередной раз за это лето чуть не поставит сразу несколько армий на грань окружения и уничтожения. И мы можем хотя бы немного снизить риск этого. Можем!

Я потянул начавшие затекать ноги и наткнулся на два кофра, засунутые в самолет Мамаевым и Лукьяновым. Нас отправили просто оценить обстановку своими глазами, но подпоручик не пожалел и чуть ли не силой одолжил мне свой фотоаппарат. Сказал, чтобы при случае постарался сделать хотя бы один снимок. Против света, с длинными контрастными тенями и при ровном полете шансы на что-то хорошее будут достаточно высокими даже у меня.

А Лукьянов… Этот нехороший товарищ где-то с рук купил две пехотные английские гранаты и подсунул их мне. Как он сказал, на всякий случай и в напоминание о моей учебе на острове. Туда его! Если бы я узнал об этом пораньше, то просто бы их выложил. Вот почему-то не могу никак избавиться от мысли, что это творение Уильяма Миллса с умиротворяющей зеленой полосой вдоль бортика может рвануть и просто так. Но Лукьянов выждал и поделился столь радостным сюрпризом лишь в последний момент.

В общем, сделать ничего было уже нельзя, и единственное, что мне оставалось, это надеяться, что уже скоро я верну их обратно. С другой стороны, было приятно… И подпоручик, и поммех по-своему заботились обо мне. Непривычное чувство, которое невольно пробуждало не менее непривычное желание сделать что-то в ответ. Не ради дела, не ради себя, а просто так.

Впереди показалась крепость Гродно. Вместе с ней приходил и выбор: построить маршрут дальше вдоль Немана или вдоль железной дороги. И что бы я ни выбрал, в итоге гарантированно получал два результата: что мы не потеряемся, и что немцы нас точно заметят, и поднимут навстречу свои самолеты. Неожиданно в голову пришла запоздалая идея, как можно со всем этим справиться.

Не просто резать угол, а обмануть врага. И ведь ничего сложного: уже через год так будут летать по всем фронтам, но сейчас… Это может стать именно нашим козырем. И я продолжил лететь прямо на север. Микаелянц, когда мы пропустили оба момента для разворота, начал нервничать и покачал мне крыльями, будто спрашивая, все ли в порядке. Я ответил так же: все вижу, все понимаю, все будет хорошо.

В десяти километрах за Гродно я заложил дугу и на этот раз направил нас на юго-запад. Мы снова пересекли Неман, железку, почти наверняка попались кому-то на глаза. И так оно и было задумано. Ведь как чаще всего летают в это время? Либо по ориентирам, либо по прямой. Первых мы избегали, а вторая… Вела в сторону Ломжи и дальше к Варшаве, куда мы точно не собирались. Так что если немцы поднимут самолеты, чтобы нас там встретить, то только потратят зря время и ресурс моторов.

Еще один поворот вдали от людных мест, еще одно пересечение Немана и железной дороги, и еще одна прямая, в конце которой нас могут попытаться встретить и куда мы точно не полетим. Потом еще одна, и я закончил третий зигзаг чуть севернее Августова, где мы и пересекли линию фронта. «Фоккеры» нам так и не попались. То ли сработали мои хитрости, то ли просто повезло. В итоге у нас оставалось даже время осматриваться и вглядываться в происходящее внизу.

И война выглядела не такой, какой я ее успел запомнить у Ковно. Там фронт стоял, здесь же не было сплошной линии укреплений, как возле крепостей или на западном фронте. Все двигалось. Отходили части нашей 10-й армии. Они не дали окружить себя немцам в феврале, выстояли весной, продержались почти все лето, но из-за падения Ковно снова были вынуждены оставлять позиции. Этот отход прикрывали завалы на дорогах, засеки, а где-то настоящие проволочные заграждения и неглубокие окопы.