— Он же сказал, дело в весе. А вес — это маневренность, скорость, запас хода.

— Сказать можно много чего, но… Офицеров в армии не так много, и просто так ими стараются не разбрасываться, понимаешь? Я ведь тоже видел немецкие «Фоккеры», видел, как точно они кладут очереди даже с сотни метров. Гусев, Божич — они еще помнят, как летали под аплодисменты зрителей, и не верят, что могут умереть. А я вот видел, как аэростаты поднимали под пушечным огнем японских артиллеристов и германских инструкторов. Одну команду собьют, в шаре с полсотни дырок, но он еще держится, и поэтому сажают новых наблюдателей, и снова наверх. Армии нужна информация, артиллерии нужны наводки, а жизни тех, кто их добудет — это лишь малая цена за столь ценное сокровище. Малая для них, но не для нас.

Микаелянц говорил немного сумбурно, его можно было легко прервать, даже переспорить, но… Я уже видел подобных людей в свое время. Тех, кто впервые брал скальпель и вставал над трупом. Не над тем, что еще напоминает живого человека, а над синим нечто, что вытащили из сточной канавы, или кусками мяса, из которых уже нам нужно было сложить обычное тело… Есть что-то противоестественное в том, чтобы и резать трупы, и рисковать своей жизнью. А в то же время — и без того, и без другого никуда. С этим не нужно спорить, это нужно просто принять.

— Ты прав, — ответил я Микаелянцу. — Будет непросто. Погода еще портится, «Фоккеры» смогут выскочить совсем близко.

— Точно, — армянин вскинул голову, глядя в небо.

— Однако, — продолжил я, — тяжело будет завтра, послезавтра, через неделю, зато потом… Нам привезут пулеметы, и мы сможем отвечать. Выжившие офицеры пройдут курсы пилотов и смогут летать вместе с нами уже не на соседних креслах, а на отдельных самолетах. Будут прикрывать нам спины. Каждый, кто выживет в эти недели, станет частью той армады, что поднимется в небо через год.

Я не врал. Просто представил, что может нас ждать, если каждый будет делать свое дело, и рассказал об этом. Получится ли, другой вопрос. Однако верить я хочу именно в это будущее. Верить и стараться воплотить его в жизнь.

— Красиво, — Микаелянц на мгновение забыл про уныние и улыбнулся, а потом резко прихватил меня за плечо. — Подожди!

Он указал на мигнувший впереди красный фонарь. Один раз, второй.

— Что это?

— Патрули ходят, Котик навострил своих, но добрые люди, которые хотят заработать, помогают бедным солдатам.

Внутри меня проснулись всякие нехорошие предчувствия, и так оно и вышло. Да, патрулям жандармов мы так и не попались. Прошли в город, ориентируясь на мигание неизвестного фонаря, добрались до какого-то приличного двухэтажного здания, а там… Оказался бордель.

И ведь мог бы догадаться: я вспомнил все шутки про мужчин, про расслабление. Вместе с ними всплыли и истории про всякие срамные болезни, которые в этом времени либо вовсе не лечили, либо… Лучше бы не лечили. А то втирать для профилактики какую-то свинцовую мазь, да в самые ценные для мужчин органы мне совсем не хотелось.

— Это лучшее заведение на нашем участке фронта, — Микаелянц словно не замечал моего потухшего настроения. — Главное, все официально. Конечно, не как в столице два раза в неделю, но каждый месяц все девушки проходят обследование у врача, обновляя желтые билеты, так что можно ничего не бояться.

— Я, наверно, воздержусь, — я не спешил проникаться надежностью системы. С одной стороны, конечно, лучше, чем ничего. С другой, а сколько за этот месяц у девушек будет шансов заразиться и осчастливить этим меня?

— Думаешь, что ты выше этого? — Микаелянц, кажется, решил обидеться.

— Нет, просто любовь, — я же нашел идеальное оправдание.

— Любовь? — из ряда кресел, где можно было дождаться нужной девушки и комнаты, к нам повернулся высокий мужчина лет тридцати. Огромными ушами он почему-то напомнил мне портреты молодого Хрущева. — Говорят, в наше время про любовь почти забыли, но вот пришла война, и романтика снова вернулась. Ой, простите, Юренев Константин Константинович, рядовой, призван в феврале этого года.

— А вы не верите в любовь? — заинтересовался Микаелянц, пока я пытался вспомнить, где же слышал или читал про человека с фамилией Юренев.

— Верю.

— Но все равно пришли сюда?

— Сюда я все-таки больше по делу.

Тут Микаелянц бросил взгляд на погоны Юренева и странно хмыкнул, словно о чем-то догадавшись. Вот только расспросить я его не успел: к нам выглянула какая-то дама с красными пятнами на щеках. То ли от жары, то ли от аллергии на не самый качественный алкоголь — определил я. А вот Микаелянц только расцвел в улыбке.

— Иван Андреевич, увидимся завтра, однако… — он на мгновение отвернулся и что-то прошептал на ухо своей спутнице. — Если все-таки решите, то в комнате номер тринадцать вас будут ждать.

— Сколько жизни, — еще раз удивился Юренев. — Иногда начинает казаться, что в армии все погружены в какую-то черную тоску и нет надежды ни на что, кроме быстрой смерти. А потом встретишь офицеров или пилотов — вы же пилоты? — и понимаешь, что есть еще те, кто верит в такие эфемерные конструкции как красота и победа.

— А вы не верите?

— Скажу так: я не могу отрицать того, что вижу своими глазами. На земле ведь совсем не так, как в небе. Грязи больше. Кстати, а это ведь вы тот пилот, что вчера последним вернулся из разведки? Вчера к немцам, сегодня с утра помогали в госпитале, а теперь еще и сюда заглянули. Кажется, что вы даже слишком активны для своего почтенного возраста.

— Мне всего тридцать пять. И не слишком ли много вы обо мне знаете?

— Случайность, — Юренев развел руками. — Если вам так будет спокойнее, могу рассказать и свой секрет. Тем более ваш друг его уже заметил.

— И какой?

— Видите у меня на погонах номер части? А она сейчас стоит в Польше, а не в Волковыске.

— Дезертир? — понял я. — Испугались той смерти и безнадеги, о которой рассказывали? Кстати, я ведь видел не только небо. Довелось встретить и бежавшего из плена поручика с солдатами, и эскадрон драгун — и ни там, ни там я не видел людей, которые уже сдались.

— Так эти сражаются. Идут вперед или назад, двигаются и поэтому живут. А вот у солдат, что вынуждены месяцами сидеть в одних и тех же окопах — там все по-другому. Я, когда увидел это, когда осознал разницу, только тогда по-настоящему понял, почему и самой России нельзя стоять на месте.

— Вы большевик, — неожиданно я вспомнил, где читал фамилию Юренев. Один из помощников Троцкого по Реввоенсовету и формированию будущей Красной армии: не самый большой человек в системе, но один из тех, кто хоть немного, но успел пройти еще и через царскую службу.

— Не большевик, межрайонец, — мужчина в кресле подобрался, и его взгляд блеснул огнем. Не ожидал, что его узнают? А осторожнее нужно быть с пропагандой.

— Есть разница?

— Большевики считают, что война — это повод усилить агитацию и даже способствовать поражению царизма. Меньшевики — против царя, но за поддержку России. Ну и мы тут с ними согласны.

— Точно, — вспомнил я. — Из ваших же в итоге только Ленин не отказался от решения 2-го Интернационала о мировой революции.

— Не так! — Юренев вспыхнул. — Вы так сказали, будто мы предали общее решение, но так поступили лидеры коммунистических партий во всех странах. Тот же Муссолини в Италии в 1912-ом выступал чуть ли не ярче всех, но сейчас свернул в сторону защиты своей родины и даже новую партию организовал. И это на самом деле единственное разумное решение. Во-первых, мы, межрайонцы, не верим, что пораженчество может стать идеей, за которой пойдут люди. А во-вторых, революция одной страны лишь подарит победу другим. И пока пролетарии всех стран не смогут объединиться все разом, нам не изменить мир.

Если сам поход в бордель оказался для меня сюрпризом, то разговоры о судьбе России внутри стали неожиданностью еще большей. Вот только, какими бы притягательными ни показались эти идеи, связываться с революцией я пока не собирался. Более того, один этот разговор, если невовремя всплывет, может лишить меня неба. Иллюзий о том, что тот же Котик будет разбираться, случайность это или нет, я не испытывал.