Неожиданно по спине пробежал холодок.

— А где Орлов и Гусев? — спросил я. — Они же… С ними все в порядке после вылета?

— Живы, оба, но… — Микаелянц разом помрачнел. — Не знаю, как у вас прошло, а нас засекли с земли, и еще даже до линии фронта встретили «Фоккеры». Мы с Григорием Гавриловичем, — он кивнул на Божича, — сразу развернулись. Граф попробовал обмануть немца, но не вышло, и он тоже повернул. Гусеву же не повезло, против него оказалась сама Ночная Ведьма, и пусть он даже ей не дал сократить дистанцию, но она все равно зацепила его аж двумя очередями. К счастью, «Моран» устоял, а сам вахмистр отделался парой царапин на ноге. Повезло, что не рука, и ему раз разрешили остаться в строю.

Со слов Микаелянца выходило, что случившееся и вовсе не стоит внимания. Вернулись, руки-ноги шевелятся — значит, бог на нашей стороне. И я тоже был рад этому, но что-то зацепило меня в его рассказе.

— А что за Ночная Ведьма?

— Не слышали? Немецкая графиня Мария Калерги, женщина, но пилот от Бога, а еще она каким-то образом умудряется управлять самолетом даже ночью. В начале войны на западном фронте она долетела в полной темноте до французского аэродрома и парой бомб сожгла сразу четыре самолета. Вот с тех пор о ней и заговорили.

— А как вы поняли, что это она? Все-таки день же был.

— Рисунок, — вместо Микаелянца ответил Божич. — Гусев, когда вернулся, сразу рассказал, что увидел у своего противника на фюзеляже корону из оплетенных цветами козлиных рогов. Черный и красный — это точно она.

Черный и красный… Я не мог понять, что же такое важное не замечаю. Но тут Божич окончательно сбил меня с толку.

— Кстати, Иван Андреевич, спасибо, что спасли нам всем жизнь.

— Как? Когда? — вот теперь я по-настоящему опешил.

— Когда рассказали про «Фоккеры», про пулеметы.

— Но вы ведь не пользовались моим приемом?

— Так и не в нем дело. Главное, что мы знали. Не расскажи вы, и я, и все остальные полетели бы вперед, как раньше. Германцы бы спокойно сократили дистанцию и, пока мы даже не думали ждать атаки, расстреляли бы в упор.

О том, что и такая мелочь может иметь настолько огромное значение, я даже не думал. Но приятно.

— Поэтому, — на лице Микаелянца появилось хитрое выражение, — сегодня или завтра, как освободитесь, я поведу вас, Иван Андреевич, в Волковыск. Пришло время: мне показать одно место, а вам стать настоящим членом 21-го авиаотряда.

— А что за место? — мне заранее стало интересно.

— Придем, и узнаете, — Микаелянц в этот момент походил на огромного хитрого лиса.

Божич тоже с трудом сдерживался, чтобы сохранить серьезное выражение лица. Кажется, что бы они ни задумали, ничего плохого в этом не будет, так что…

— С радостью составлю вам компанию, — пообещал я. — Но только сегодня. Завтра нам уже нужно будет готовится к новым вылетам.

И я переключился обратно на Лукьянова. Махнул Мамаеву, чтобы помог нам дотащить поврежденный «Ньюпор» до ангара. Наверно, зря. Все-таки полет закончился, и наше равенство тоже, однако подпоручик даже не подумал смущаться. Наоборот, только просиял в ответ.

— В общем, Котик думал даже отправлять нас с Марковым в тыл, — поммех тем временем рассказывал о своих приключениях в жандармерии. — Но тут очень вовремя вернулся есаул Ткачев. Правда, Котик сначала даже его не хотел слушать, но Вячеслав Матвеевич знает, как с такими себя вести. Не стал спорить или кричать, а предложил провести следственный эксперимент.

— Это как? — заинтересовался Мамаев, до этого старательно делавший вид, что ничего не подслушивает.

— Мы сделали все, как в то утро. Костер, рядом растворитель — полчаса, и он вспыхнул. Сам по себе.

— Понятно, что вспыхнул, но что это доказало?

— Что это не злой умысел, с чем нужно было бы разбираться контрразведке. А халатность, что находится уже в ведении командира авиаотряда. Так что есаул Ткачев нас сохранил, никому не отдал, но… Лишил всех доплат на три месяца вперед.

— Он лишил, а я поделюсь боевыми, — решил я вопрос. Тратить местные деньги было просто. Все-таки их ценность в мире, где мне пока не надо платить ни за кров, ни за еду, ни даже за самолет, казалась совсем небольшой.

А вот Лукьянов, хоть и тоже любил свое дело, сразу просиял. И с еще большим энтузиазмом продолжил рассказывать новости. Так, оказалось, что корнет Марков отправился в Волковыск по какому-то заданию Ткачева, некоторые — поммех не стал показывать пальцем — уже начали сомневаться в нашем возвращении, а он взялся за обустройство нового выделенного для нас с «Десяткой» ангара.

— У него четырнадцатый номер, но его уже тоже проклятым называют, — с гордостью рассказывал он.

— Тебе же раньше не нравилось это название? — улыбнулся я.

— То раньше, а теперь… У нас ангар горел, а самолет вытащили без единой подпалины. Вы вот тоже летали на четыреста верст и вернулись!

— Почти на шестьсот, — поправил его Мамаев. — Пришлось дозаправиться.

— Тем более. Шестьсот верст за два дня, да не в мирное время, а над линией фронта. Что это, как не чудо? Так что наш ангар — проклятый, но по-хорошему проклятый, понимаете?

Я не понимал, но для Лукьянова это было важно, так что… Я просто кивнул в ответ, и этого было более чем достаточно.

Константин Константинович Рокоссовский быстро приходил в себя. Скорая доставка в госпиталь, опытный врач и молодой организм сделали свое дело. Вахмистр уже на следующий день после операции почувствовал себя лучше, а на третий даже начал ходить. В госпиталь как раз привезли новую партию раненых, и он очень удачно смог узнать последние новости.

— Говорят, — молодой парень с забинтованной головой восторженно сверкал глазами, — стоило государю приехать в армию, как мы начали переламывать исход летней кампании в свою пользу. Сохранили армию в Польше, отбили прорыв на Вильно тут, отстояли Рижский пролив на море. Представляете, один наш линейный дредноут «Слава» сражался сначала с одной парой германских линкоров, потом с другой. И те ничего не смогли ему сделать, разве не говорит это о силе русского оружия?

— А я слышал, — возражал ему склочный ефрейтор уже с седыми усами, — что все не так гладко было.

— Мало ли что и кто говорит! — замахал руками молодой. — Главное же не слова, а факты. И мы знаем, что Рига за нами.

— Факты? Придумают же слова всякие умные, чтобы повторять их друг за другом и голову не включать. Ну, давай посмотрим твои факты! — старый тоже начал заводиться. — Проспала разведка выдвижение германцев, только с летающих лодок их заметили. Чудом. А не заметили бы, и разобрали бы они наши минные постановки вообще без помех. Дальше «Слава». Я тоже читал газеты, вот только я-то еще в свое время успел в Порт-Артуре против японца посидеть. Сражались мы тогда вместе, пехота и моряки, и они нам немало тогда рассказывали про то, как все на самом деле на море устроено.

— И что же они такого важного рассказали? — молодой прапорщик с отрезанной ногой до этого безучастно смотрел куда-то в пустоту перед собой, а тут словно очнулся.

— А про дистанции боя. Газеты вот написали про храбрость, про героизм, но еще и расстояние, на котором корабли друг в друга стреляли, упомянули. 120 кабельтовых — знаете, сколько это?

— Сколько?

— Двадцать две версты или двадцать два километра, если по-новомодному. А при той же Цусиме бой начинался на сорока, а иногда доходил и до двадцати кабельтовых, то есть до шести раз ближе.

— А что, если бы наш полк начал перестреливаться с немцем через версту, это уже не бой? — молодой не сдавался.

— Бой, — согласился старый. — Вот только и с ближней сечей его не сравнить. Если по нам, по пехоте, так палят с дальней дистанции, то это не чтобы уничтожить, а чтобы подавить, подвести другие войска поближе. Думаю, на море так же. «Слава» хорошо бился, но… Оба раза он в итоге отходил, а враг продолжал разбирать наши минные поля.

— С опаской, — неожиданно поддержал молодого одноногий прапорщик. — Не было бы «Славы», эти же линкоры не дали бы ни одному нашему кораблю помешать своим тральщикам. А так… Теперь не могут немцы не беречься, теряют время. А мы новые мины ставим, подводные лодки подтягиваем.