Чуть в стороне вкусно пахло кашей и свежим хлебом, и я свернул на запах.

— Два грамма чая, двадцать пять граммов сахара в день — ровно столько выдают на каждого солдата, — один из старожилов как раз вводил в курс дела прибывшего по призыву новичка. — Если нет боевых действий, то еще варят кашу. Овес, ячмень, просо, по возможности добавляют приварок, сало или коровье масло. Хлеб свежий пекут два раза в день.

До меня как раз долетела новая волна хлебного духа, и я с трудом удержал потекшие слюни. Так, тут питаются солдаты, а где место пилотов? Я закрутил головой и с радостью приметил знакомую широкую спину.

— Владимир Левонович, — догнал я Микаелянца. — А вы не подскажете, где мне здесь перекусить?

Я задал вопрос и сразу понял, что попал по адресу. Глаза армянина блеснули, и он принялся знакомить меня с бытом 21-го авиаотряда. Формально кухня на аэродроме была общая, но на самом деле каждый взвод и каждая служба отдельно скидывались на всякие дополнительные излишества. Офицеры и элитные отряды вроде пилотов собирали до пятидесяти рублей с человека, зато стол получался по-настоящему разнообразным.

— Мы сейчас скидываемся по тридцать пять рублей, — объяснял армянин. — За эти деньги нам привозят свежие яйца, ветчину, иногда консервы или даже селедку. Еще Орлов и Божич оплачивают по десять рублей в месяц денщику, чтобы снять с себя всякие хозяйственные дела. Остальные же предпочитают экономить. Вы, кстати, вчера получили деньги?

— Да, восемьдесят рублей, — кивнул я.

— Это жалованье, в конце месяца будут еще военные надбавки и порционы натурой, — Микаелянц по-своему постарался меня утешить.

И правда, тратить почти половину, пусть с учетом доплат треть, всех денег только на еду там, где тебя и так должны кормить — обидно. С другой стороны, я пока точно не был готов разбираться с этой проблемой самостоятельно. Поэтому закопался в карман и вытащил часть вчерашней добычи.

Одна ассигнация в двадцать пять рублей с портретом Александра III, а вторая — десять, уже без всяких портретов. Просто с одной стороны цифра, а с другой — имперский герб и подпись: «И. П. Шипов, управляющий Государственным банком». Микаелянц сразу просиял, кому-то махнул рукой, и очень скоро мне прямо в кают-компанию притащили плошку каши, личную ложку и кружку с горячим и крепким чаем.

Я попробовал — вкус был немного травянистый, но пахло очень приятно, и от каждого глотка по телу разливалось расслабляющее тепло. Не успел я закончить с первым, как тот же солдат принес еще огромную, чуть ли не на полкило, горбушку белого хлеба, кусок масла, шмат мяса и несколько крошечных кусочков той самой селедки, которую с таким благоговением упоминал Микаелянц. В общем, наелся я от души.

Пришлось даже посражаться с идеей снова вздремнуть. Вместо этого я проверил, не вернулись ли Лукьянов с Марковым — еще нет — а потом решил прогуляться до госпиталя и проведать Рокоссовского. В небольшом фельдшерском пункте на аэродроме постоянных палат для раненых не оказалось, но милая медсестра подсказала, что недавно прооперированного ефрейтора перевезли совсем недалеко, в сам Волковыск.

Во время полетов я уже видел город с неба и даже примерно представлял, куда нужно идти. Пара часов на дорогу туда-обратно — я уже почти было решился на небольшое путешествие, когда меня окликнул тот самый солдат, который до этого носил еду в кают-компанию.

— Иван Андреевич, срочно! — он подбежал ко мне, тяжело дыша. — Граф Орлов просит вас немедленно прибыть на аэродром.

— В кают-компанию? — уточнил я, смутив солдата непривычным названием.

— Нет, на аэродром. Срочные новости.

— И какие? — я сначала шел просто быстрым шагом, но мой сопровождающий то и дело с таким энтузиазмом порывался бежать, что и я не выдержал.

— Государь.

— Что государь?

— На фронт приехал сам государь!

Я все-таки тоже бежал, а в голове начали крутиться только что всплывшие новые воспоминания. Точно же! После ужаснейших поражений 1915 года Николай II решил сменить своего двоюродного дядю Николая Николаевича Младшего на посту Верховного главнокомандующего. В это же время, опасаясь удара по Прибалтике и дальше по Санкт-Петербургу, единый Северо-западный фронт разделили на Северный и Западный. Во главе первого поставили генерала Рузского, а во главе второго — генерала Эверта, а их бывшего командира Алексеева повысили до начальника штаба Верховного главнокомандующего.

Я крутил все эти мысли в голове, пока мы бежали до взлетного поля. А там среди уже собравшихся пилотов снова метались те же самые крики, что и среди простых солдат. Государь едет! И все такое…

— А Николая Николаевича теперь на Кавказ? — спросил я, чтобы не молчать, и разом повисла тяжелая тишина.

— Зачем на Кавказ? — с подозрением уставился на меня Орлов.

— Ну, государь же решил его сменить.

— Нет, конечно, — огорошил меня граф. — Государь, вдохновленный нашим сопротивлением, героической борьбой гарнизонов Ковно и Новогеоргиевска, прибыл на фронт вместе с женой и дочерями, чтобы поддержать армию.

Я сглотнул. Как же все изменилось! Причем из-за меня изменилось! И ведь вроде бы ничего не сделал, просто что-то заметил, сказал… Думал, что это задержит Германию на пару дней максимум, но у той аж вся военная машина забуксовала. С другой стороны, а так ли это удивительно? Возьмем для примера Новогеоргиевск. У нас он пал после новостей о Ковно. Тут же стоит, а значит, его 80 тысяч гарнизона удерживают рядом с Варшавой не меньше тех же 80 тысяч германцев. Не меньше! Дальше Ковно: там на позициях около 40 тысяч солдат, а значит еще 3–4 дивизии 10-й армии Эйгхорна не могут идти вперед.

Со стороны выглядело так, будто великий князь на самом деле сумел стабилизировать ситуацию, и тогда менять его в такой момент было бы не самой хорошей идеей. А вот морально поддержать армию — почему бы и нет.

— Ну надо же такое придумать, — Орлов все еще не мог отойти от моего предположения. — Государю — и стать Верховным. Нет, с одной стороны, это еще больше подняло бы мораль в войсках, позволило бы довести до конца некоторые застопорившиеся реформы, но… Сколько бы с ним приехало бездельников из столицы! А сам Санкт-Петербург — как бы другие бездельники, которые там останутся без присмотра, не натворили и вовсе чего-то неописуемого.

Граф даже перекрестился, а потом, словно стараясь забыть о чем-то ужасном, поспешил перейти к делу. Как оказалось, из-за улучшения погоды и прибытия государя из штаба 10-й армии решили поторопить нас с разведкой. Им нужен был красивый доклад, а нам для этого в свою очередь требовалось добыть информацию о германских тылах.

— В ставке считают, что поздний вылет будет даже на руку, — продолжал Орлов. — Враг ведь тоже ждет разведывательных полетов именно по утрам. Раньше-то, даже если погода менялась, мы всегда сидели на месте до следующего дня. А тут полет, да почти всем авиаотрядом. Как говорил Суворов: удивить, значит, победить.

— Или наоборот, — хмыкнул Гусев. — При свете дня нас заметят первые же наблюдатели, доложат дальше по линии, и навстречу каждому аэроплану поднимут по «Фоккеру».

— Или так, — не стал спорить Орлов. — Тем не менее, приказ мы получили, лететь надо.

Только сейчас я осознал, сколько на поле собралось людей. Тут были мы, пилоты, всюду сновали десятки механиков, а три «Морана» и мой «Ньюпор» прямо сейчас заливали под завязку бензином и маслом.

— И я?

— И вы, Крылов, — граф поморщился. — Марков у Котика, и тот его не отпустит, пока все бумаги не заполнит. А Радкевич требует не терять ни минуты, поэтому полетите вы. Подпоручик Мамаев будет вашим наблюдателем, он же сориентирует по маршруту.

А вот еще одна неожиданность. Я как-то привык уже летать один, а тут… Офицер-наблюдатель, он же старший по званию, и он же старший в нашей группе. Немного обидно, с другой стороны, он в отличие от меня к этому вылету успел подготовиться.

— Искандер Камилевич, — ко мне подошел широко улыбающийся молодой офицер лет двадцати двух с огромным фотоаппаратом на шее.