Возможно, все дело было в неудачах, которыми для него обернулось начало этой войны. Это же он планировал сражение у Гумбинена, когда русский Ренненкампф разбил 8-ю армию фон Притвица. После этого Макс считал, что должен каждый день доказывать свое право носить погоны, а Гинденбург… Он был в чем-то благодарен своему помощнику. Ведь именно это поражение открыло ему путь к командованию восточным фронтом, и при Пауле фон Хоффман уже не подводил. Танненберг, Мазурские озера — об этом было не принято говорить, но это были и его победы.

— Новогеоргиевск держится. В Ковно мы было прорвались во 2-й форт, но русские собрались. Держатся и каждый день вывозят на восток целые эшелоны припасов, орудий, людей.

— Наших припасов, наших орудий, — Гинденбург поморщился. — А ведь мне казалось, что они уже сломались.

— Наши люди в крепости говорят, что один из русских пилотов заметил убийство коменданта, и это помогло им сплотиться.

— Мы убили коменданта? Какая-то дерзкая команда Эйхгорна прорвалась слишком глубоко в русские тылы? Я, кстати, начинаю думать, что подобный подход имеет смысл расширить. Обходить крупные узлы обороны и бить сразу в глубину.

— Надо будет проработать детали для подобной стратегии чуть ли не на уровне рот, — задумался Макс.

— Вот и проработайте. Зимой, когда фронт так или иначе встанет. Так что с тем комендантом?

— Это не наши. Более того, я запросил информацию у отдела 3-Б, и они сказали, что генерал Григорьев жив. Как оказалось, он бежал, а русские придумали его смерть, чтобы не поднимать панику.

— Ставка или тот пилот лично? — Гинденбург уже неплохо научился разбираться в том, что могли его противники. И подобная хитрость была для них нетипична.

— Скорее всего, пилот, — согласился Макс. — Кстати, он же, похоже, заметил и обход Ковно с севера, из-за чего операция начинает буксовать.

— А новые резервы нам не дадут, — Гинденбург поморщился.

Это все чертов Фалькенхайн. Полевой генеральный штаб в его лице был уверен, что побеждать в этой войне нужно на западе. Сам же Пауль считал, что, только полностью уничтожив Россию на востоке, они откроют для себя эту возможность, но… Приходилось полагаться исключительно на уже выделенные силы, ни одной новой дивизии с Западного фронта ему не дадут — и чтобы победить, ему оставалось только одно. Бить еще резче, еще неожиданнее. С учетом новых «Фоккеров», которые должны были закрыть для русских небо и лишить их разведки, шансы на это были неплохие, но… Один-единственный чертов пилот, который словно не заметил новое оружие кайзера, заставлял сомневаться.

Впрочем, если какую-то задачу нельзя решить в лоб, можно просто зайти с другой стороны. Если русские пилоты слишком уж мешаются на линии фронта, почему бы не найти им задачу в тылу.

— Свяжитесь со Штрассером, — Гинденбург нашел выход. Если дополнительные аэропланы у Фалькенхайна напрямую было никак не вытащить, то вот по дирижаблям можно было договориться напрямую. А под них уже и прикрытие какое-никакое, но отправят.

— Петр тоже грезит западом и сейчас бросает все силы на подготовку налета на Лондон в сентябре, — возразил Макс.

Гинденбург поморщился. До мая этого года кайзер официально не разрешал бомбить столицу Англии, где проживала связанная с ним родственными узами королевская семья. Но неудачи 1914 года заставили на многое посмотреть по-другому. Запрет был снят, и с тех пор Петр Штрассер, фанат этих летающих сигар, думал только об одном.

— Они же полетят из Вильгельмсхафена? Так предложите им для начала потренироваться на Вильно и Риге. Им опыт, легкие победы, а нам… Новые морские дирижабли неплохо усилят текущую группировку, оттянут силы русских и расчистят небо.

— Если как тренировку… — Макс задумался. — Можно будет намекнуть, что флот тоже работает в направлении Риги: получится, что они поддержат сразу две операции. Так Петру будет проще обосновать рост затрат.

— Вот и убедите Штрассера! Мне нужно небо! Любой ценой!

Не удержался и потянулся. Все, хватит валяться и греть уши, пора вставать.

— Иван Андреевич, — корнет Марков, оказавшийся тем самым пятым пилотом в отряде, первым заметил, что я проснулся и начал куда-то собираться. — А что вы собираетесь делать?

— Разборка «Ньюпора» согласно научному методу… — одновременно мелькнула мысль, что это будет чем-то похоже на разборку трупа.

— А разве ваш механик сам с этим не справится? — удивился Марков, и я заметил, что все остальные пилоты с интересом следят за нашим разговором.

Кстати, а почему они здесь? Мы живем в одном здании? Но других спальных мест я тут не заметил. А вот стол, стулья, шкаф с посудой, несколько ламп и нарисованные углем рисунки с самолетами на стенах. Когда дошел до выделенного мне места и ложился, как-то не обратил внимания, а теперь… Похоже, меня за неимением лучшего поселили в сарае, выделенном под кают-компанию отряда.

Взгляд зацепился за один из рисунков. Крошечный, словно черная галочка, самолет заходит на огромную махину дирижабля. А внизу город и пламя. В черном цвете это смотрелось даже жутче, чем если бы у художника нашлись все нужные краски.

— Механик, может, и справится, — ответил я. — Но как тот, кто будет летать на этом самолете, я тоже хочу все знать. Кстати, а чья это работа?

Я указал на зацепивший меня рисунок.

— Интересуетесь графикой? — негромко, но с какими-то новыми для него нотками удивления ответил Орлов. Значит, его. А я почему-то вспомнил Немца, который тоже хотел рисовать, даже талант был, а в итоге… Пошел туда, куда его отправила семья.

— Просто красиво и… — я не удержался. — А эти дирижабли на самом деле такие огромные? И такие опасные?

— А вы сомневаетесь?

— Нет. Просто, если вы видели, расскажите.

— Что ж, почему бы и нет, — Орлов еле заметно усмехнулся и на мгновение прикрыл глаза. — Представьте город. Он вдали от линии фронта, он не знал сражений со времен Наполеона. Война идет, но она далеко, и ночные улицы полны света. Света, по которому так легко ориентироваться из-под облаков. Длинная тень, семьдесят саженей в небе и еще больше на земле, появляется, когда ее не ждешь. Со стороны, с которой не ждешь — немцы не дураки. А пулеметных и зенитных орудий на каждый город, да со всех сторон, не напасешься. Тишина, еле слышно завывает ветер по улицам, а потом резкий грохот. Это сбросили первую бомбу. Небольшую, всего на четверть пуда, чтобы проверить розу ветров и внести корректировки…

Я слушал, затаив дыхание. Такое не придумаешь, не повторишь, такое можно только увидеть.

— А дальше? — корнет Марков тоже сглотнул от волнения.

— А дальше пойдут бомбы побольше. Уже на половину пуда, на три… — на десять и на пятьдесят килограммов перевел я про себя, а Орлов продолжал, — Они полетят прежде всего в склады, потом в железнодорожные станции, но ветер… Ветер иногда все решает за нас и сносит их на самые обычные жилые дома. Толь и дешевые, подгнившие еще в первую весну доски трущоб такие бомбы пробивают насквозь. Тонкая жесть доходных домов и хрупкая керамическая черепица среднего города тоже никого не защитит. Вот толстый природный сланец — уже лучше. Разлетается осколками во все стороны и может посечь случайных прохожих, но вот жильцы не пострадают. А все остальные… От смерти не убежишь. Фугасные бомбы опаснее в момент взрыва, но потом, если выжил, то с тобой уже ничего не случится. А вот зажигательные — эти, если разгорятся, могут стереть с лица земли целый квартал.

— И ничего нельзя сделать? Зенитки, аэропланы, в конце концов?

— Все зависит от коменданта города. Насколько хорошо он гоняет солдат и офицеров, — Орлов все еще говорил своим потусторонним голосом. — Тут ведь мало увидеть бомбы, нужно понять еще, где сам враг, а он-то с этим помогать точно не будет. Никаких огней, самые темные уголки неба, заметить его быстро — чудо. И если повезло, тогда приходит время прожектористов. Не упустить, поймать в луч света. Поймали, держат — тогда начинают работать пушки Лендера и старые, еще 1900 и 1902 годов, полевые 3-дюймовки на криво сбитых станках.