— Если у вас есть сомнения в совете, тогда считайте это приказом, — улыбка исчезла с лица Ткачева, и теперь на меня смотрели только полные ярости глаза. — Я полностью приветствую поиск всего нового, что может сделать Россию сильнее в небе, но в то же время… Вот вы уже второй раз упоминаете Жуковского, так почему сами не следуете научному подходу, как он? Эксперимент мало провести, нужно и правильно оценить его результаты, понимаете?

— Понимаю, — я на самом задумался.

— Тогда выполняйте и… — Ткачев чуть помедлил. — Разборку начнете ближе к вечеру. А пока еще один приказ и вам, и поммеху Лукьянову — идите отсыпайтесь после бессонной ночи, и все проверки уже только на свежую голову.

На этом инструктаж закончился, и наш небольшой кружок начал расходиться. Снова старые пилоты отдельно, я — отдельно. Или нет?

Граф еле заметно кивнул мне на прощание.

— Нормальный полет, — Гусев изобразил кривую улыбку.

— Хороший! Хороший полет! — эмоционально потряс меня Микаелянц.

— Согласен. И я бы одолжил ваш «Ньюпор» на одну-другую тренировку, как только вы его проверите, — Божич блеснул глазами.

— И я бы тоже! — последний пятый пилот тоже поспешил подать голос. — Если вы не против, вместе с вами, Иван Андреевич.

Я только кивнул, и молодой тут же сорвался с места, поспешив догнать уже почти дошедшего до края поля графа. Я проводил их взглядом, зевнул во все горло, и мы с Лукьяновым принялись заталкивать «Ньюпор» в четвертый ангар.

— Разберем? — поммех сверкнул красными глазами.

— Нет. Спать.

— Да у меня еще есть силы.

— Слышал, что Ткачев сказал?

— Про не рисковать? Да что тут случится?

— Нет, про научный подход. Ты же студент, атеист — кому, как не тебе, ему следовать?

— Я следую…

— Нет. Да и я вчера ночью не следовал. Собирать что-то новое в спешке, в ночи — это ненаучно. Мы могли допустить ошибку из-за сонливости, а все бы решили, что это на самом деле предкрылки не работают. В итоге у нас бы их никто не делал, а враги, наоборот, собрали и за счет этого начали бы сбивать наших пилотов. Хорошо это?

— Но они же сработали.

— Повезло. Но повезет ли так же в следующий раз? Проверить все лонжероны и тросы после новой нагрузки — это минимум, что мы можем сделать.

Молодой я, наверно, вместе с Лукьяновым бросился бы разбирать самолет. Чтобы побыстрее, чтобы спешить жить, но сейчас… Я на самом деле был согласен с Ткачевым, а еще у меня на самом деле не было сил. Похоже, дежурство в морге и полет в небе после бессонной ночи ощущаются все-таки по-разному.

Попрощавшись с Лукьяновым и договорившись встретиться в ангаре вечером, я пошел в сторону канцелярской палатки. Надо было все-таки оформить документы, получить какие-то вещи первой необходимости и, наконец, узнать, где тут будет угол, который мне выделят для сна.

Неожиданно мое внимание привлек разговор на повышенных тонах.

— Вам нужно покинуть расположение авиаотряда. То, что поручик Божич пригласил вас сюда посмотреть полеты, вовсе не значит, что вы можете тут остаться, — пожилой ротмистр в жандармском мундире вежливо, но упорно выпроваживал дамочек куда подальше.

Похоже, я был все-таки неправ, решив, что в отряде нет совсем никакой контрразведки.

— Но Григорий Гаврилович говорил, что мы можем задержаться, пока паника из-за эвакуации не успокоится. Вы не представляете, что творится в Волковыске: все забито военными эшелонами, и обычным людям просто не уехать! Нас с дочерью вчера чуть не ограбили! И это в лучшем случае.

Еще недавно я считал эту парочку охотницами за острыми ощущениями, а оказывается, им было просто страшно. Я на мгновение замер, всматриваясь в их лица… Одна действительно была постарше, просто с очень хорошо сохранившимся кукольным личиком, идеально сочетающимся с копной словно взбитых венчиком пшеничных волос. Дочь была похожа на мать, но выделялась более пухлыми щеками и еще детскими веснушками.

— Госпожа Вилкас, — офицер в отличие от меня ни на каплю не смягчился. — Я понимаю ваши опасения, но как прикомандированный к штабу 10-й армии ротмистр Отдельного корпуса жандармов я не могу допустить нахождения рядом со взлетным полем посторонних.

— Мы не посторонние, — нашлась мать. — Можете проверить, в Волковыске и даже в Вильно нас все знают.

— Не сомневаюсь, — жандарм говорил и незаметно уводил вести дам за собой. — Однако подумайте вот о чем. Если сейчас вы не интересны как добыча никому, то что будет, если немцы решат, будто вы видели что-то важное. Вот тогда за вами и самую настоящую охоту могут устроить.

Младшая Вилкас от такого предположения даже пискнула. Старшая было ругнулась, но потом у нее просто опустились плечи.

— Господин ротмистр, буду честной, — ее голос звучал странно, словно через сжатые изо всех сил зубы. — У нас нет денег, наше поместье было захвачено германцами. Ну или будет в любой момент. Мы бы хотели попросить помощи у армии, разве храбрые офицеры могут оставить дам в беде?..

Судя по лицу жандарма, он слышал подобные речи не в первый раз и не собирался обращать на них внимание. У него была задача, разумная и полезная, и он планировал выполнить все, что должен. Первым на войне умирает благородство.

— Ничем не могу помочь. Если вы не пройдете за мной сами, то я буду вынужден позвать солдат.

— Господин летчик… — младшая заметила меня и уставилась своими огромными карими глазами.

Словно овечка. Вилкас — это же по-литовски «овечка»?[1]

Губы девушки дрожали, а она продолжала смотреть на меня, будто на супергероя, который не должен никому и ничего, но все равно идет и зачем-то сражается со злом. А пилоты в это время ведь как раз супергерои, которые покорили законы мироздания. Глупая наивная вера в людей, над которой я всегда смеялся. Вот только тот же Ткачев в меня поверил. И Казаков, кажется, тоже. И ротмистр Козлов, который не должен был давать мне самолет, но дал. И поручик Котлинский, вернувшийся ко мне под пулями и прикрывший взлет.

Есть легенда, что все русские богатыри погибли в битве на реке Калке, именно поэтому об их подвигах ничего не было слышно в следующие века. Так вот, возможно, последние рыцари погибли как раз в первые годы Великой войны, а все, что было потом, это просто следствие того, что мы перестали верить друг в друга?

Как глупо, как наивно… Впрочем, научный подход ведь требует проверять все с помощью эксперимента.

— Господин ротмистр, — я остановился, когда уже почти разминулся с этой троицей.

— Иван Андреевич Крылов, с вами мне тоже нужно будет поговорить, — жандарм словно ни капли не удивился моему вмешательству. — Собственно, я ради вас и приехал, но есаул Ткачев попросил дать вам время до вечера прийти в себя.

— Вы не представились, — напомнил я.

— Кирилл Германович Котик, — ротмистр поморщился. — Отдельный корпус жандармов.

— Кирилл Германович, можно вас на минуту? — я кивнул в сторону, предлагая продолжить один на один.

— Если вы про госпожу Вилкас с дочерью, то не надо. Понимаю ваши мотивы, но…

— Какие мои мотивы?

— Красивые женщины, молодая кровь… — ротмистр, кажется, вспомнил мой возраст и сбился.

— Что ж, вынужден вас расстроить, но вы ошибаетесь. Не буду оценивать ничью красоту, но мы сегодня испытывали новое приспособление для самолетов. Его пока нет ни у Германии, ни у союзников, а госпожа Вилкас с дочерью не только видели его в деле, но и стояли совсем рядом, когда мы его обсуждали.

— Специально? — подобрался Котик.

— Не могу знать, но точно так же не могу гарантировать, что они потом где-то не упомянут что-то совершенно лишнее. Даже без злого умысла. Если есть такая возможность, может, было бы разумнее придержать их где-то рядом? Хотя бы на месяц-другой.

Жандарм молчал, думал.

— Умеете же вы создать неприятности, — наконец выдал он.

— Это значит?..

— В канцелярии Отдельного корпуса мне могли бы пригодиться пара помощниц. Там и они пользу принесут, и за ними самими присмотрят, — он говорил и буравил меня взглядом.