То ли дерево изначально было некачественным, то ли долгий полет во влажном воздухе ему не понравился, но факт есть факт… Хруст! Колеса разъехались в стороны, словно копыта у коровы на льду, нас несколько раз тряхнуло, вжав в страховочные ремни, а потом с противным треском со своего места вырвало мотор, и он, блеснув на солнце стальными гранями цилиндров, улетел вперед. Впрочем, это сыграло мне даже на руку: лишившись большей части массы, «Десятка» почти сразу остановилась. Почти без новых повреждений.

В мыслях невольно мелькнуло: два-два. Два раза сел нормально, два раза — разбил самолет. Не Зигзаг Маккряк, но… Что-то не нравится мне эта традиция. Стоп! Все потом! Шок прошел, я убедился, что цел, и поспешил выскочить наружу.

— Врача! — я слышал, как стонет на переднем сиденье Рокоссовский.

Ему-то подобное приземление точно тяжелее далось, но стонет — значит, жив.

— Врача! — снова закричал я, и в толпе бегущих к нам пилотов, механиков и обычных солдат движение с полностью хаотичного сменилось на более-менее осмысленное.

Подбежавшие помогли мне убедиться, что ефрейтора можно шевелить, а потом мы вместе вытащили его на открытое пространство. Как раз примчались два фельдшера с носилками, и даже целый доктор с презрительным взглядом и козлиной бородкой соизволил показаться лично. Впрочем, несмотря на первое впечатление, он довольно профессионально осмотрел Рокоссовского и без лишних разговоров приказал тащить его в операционную… Наверно, это даже хороший знак. Мне ли не знать, что половина самых лучших врачей — это сволочи в той или иной степени.

— Вот и все, — осознав, что я все-таки сделал то, что должно, я расслабился и сполз на землю прямо у остатков своего «Ньюпора».

— Летчик?

Не сразу пришло осознание, что я на самом деле не один. Механики, солдаты и прочий обычный люд держались на расстоянии, а вот рядом со мной остались… Пятеро! В глаза сразу бросились красные погоны с золотистым орлом. Только разные. У улыбающегося глазами кавказца, протянувшего мне руку, на них была широкая серебряная полоска и звезда.

— Зауряд-прапорщик Владимир Левонович Микаелянц, — представился он. И ведь еще совсем молодой, лет двадцать пять, а усы уже с проседью, и на щеке длинный тонкий шрам, почти от края рта до самого уха.

— Вольноопределяющийся, пилот, Иван Андреевич Крылов, — ответил я, поднимаясь на ноги.

— Родственник?

— Тезка.

Я посмотрел на остальных, ожидая, что они тоже представятся, но… Молодой парень с самыми простыми погонами и еще детскими вихрами на голове растерянно оглянулся. Еще один, похожий на сошедшего с женского плаката романтического актера, усмехнулся и толкнул плечом стоящего рядом товарища. А у того на лице мелькнуло только с трудом скрываемое презрение.

— Самолетов и так не хватает, а нижний чин еще один разбил. И куда только в ставке смотрят, — выдал он в сторону и, больше ни слова не говоря, повернулся ко мне спиной и пошел назад.

Остальные — за ним. Рядом остался только державшийся до этого в стороне пятый. И тут же в глаза бросилась его более коренастая фигура, одежда попроще и руки… Черные от масла и железной стружки.

— Чего это они? — спросил я, надеясь, что хоть кто-то мне объяснит, что тут происходит.

— Чего они? — крепыш усмехнулся. — Тут скорее вопрос в том, а чего ты ждал? Аристократы терпят простолюдинов вроде нас в небе только из-за войны. Терпят — да, но при этом уважение в эту сделку совсем не входит. Понимаешь? — и он, больше ничего не объясняя, тоже развернулся ко мне спиной.

— Как вас зовут? — крикнул я.

— Алексей Гусев, — тот на мгновение замедлил шаг, а я неожиданно вспомнил, как уже слышал эту фамилию раньше — от солдат в 6-м эскадроне.

— Вы были спортсменом до войны? Я слышал, как драгуны вас хвалили…

Гусев на мгновение замер, но потом лишь вскинул подбородок и, так ничего и не сказав, ушел куда-то за деревянные сараи на краю полосы. Вот и поговорили… Я только сейчас сообразил, что так и не спросил, что мне делать дальше, к кому идти, когда сначала в уши ударил треск мотора, потом оглушительная тишина, а после, ловко завернув в последний момент, прямо рядом с остатками моей «Десятки» приземлился тот самый «Моран», что мы встретили в небе.

А из него… Словно черт из табакерки — почему-то именно эти слова пришли в голову — ловко выскочил еще один пилот-офицер. На плечах погоны с одной красной полосой и четырьмя звездочками, над губой острые длинные усы, чем-то похожие на крылья «Таубе», и взгляд: холодный, пронзающий, ледяной. Он скользнул по мне, по остаткам «Ньюпора»… Похоже, и этот записал крушение на мой счет: как будто я сам подпилил тот треснувший лонжерон.

Кажется, последнюю фразу я невольно сказал вслух, и офицер на мгновение замер. Потом плавно, словно перетекая из одного положения в другое, присел и принялся изучать остатки моего «Ньюпора».

— Действительно, косынка на нижнем лонжероне, — его голос был так же холоден, как и взгляд. — А вы везунчик.

В то же время в отличие от первой пятерки этот обращался ко мне на «вы».

— Что? — я растерялся.

— Если бы вы не сели четко на три точки, то он бы сломался в момент касания земли. И тогда ни вас, ни вашего раненого уже бы никто не спас. Вот и говорю, везунчик.

— Или я просто хорошо летаю?

— Осторожно, медленно, без инициативы. Сомневаюсь.

— Пилот «Фоккера» с пулеметом, которого я оставил с носом, с вами бы не согласился, — я начал злиться.

— Обставили «Фоккер»? — во взгляде пилота мелькнул интерес. — Что ж, если вас не выгонят отсюда до завтра, то я бы с вами взлетел и проверил, на что вы способны.

И, словно не сомневаясь в ответе, незнакомец развернулся и тоже ушел, оставив меня в компании самолета и наконец-то решившихся подойти поближе механиков.

— И кто это был? — спросил я, невольно думая о том, что, кажется, ввязался в очередную авантюру.

— Это? Штабс-ротмистр Александр Казаков, — гордо ошарашил меня старший механик. — Лучший летчик 19-го авиационного отряда и, пожалуй, всей русской армии!

Тут, возможно, стоило бы поспорить, но… Я видел, как летал Казаков, и мое мнение о нем как о пилоте не изменилось. Он очень хорош и точно лучше меня. Похоже, завтра будет непросто. С другой стороны, наверно, вот он мой способ показать себя в местном авиаотряде. Неужели за целый день не придумаю, как его удивить? Так что прорвемся…

Я улыбнулся и невольно задумался, а как там дела у остальных наших.

Немец крутил головой, осматривая окрестности брошенной деревушки, рядом с которой его остановил казачий патруль.

— Поручик Невинный, значит, вы в Вильно? — приказный протянул Немцу обратно его документы. — Будьте осторожны, в округе уже видели передовые отряды германца. Пытаются нарушить снабжение наших передовых частей. Если хотите, можете составить компанию. Будет дольше, но вместе с нами вас точно не тронут.

Немец задумался и решил, что скорость сейчас будет хранить его гораздо лучше, чем даже несколько патрульных десятков.

— Спасибо, — он уже хотел было продолжить путь.

— И вы бы коня переседлали, всю спину ему натерли, — приказный поджал губы, глядя на не очень умело поставленное седло.

— Конечно, — и снова Немец не стал спорить.

В любом случае казак был прав, а давить званием и чином… В темном лесном уголке вблизи от фронта, где в любой момент может прилететь случайная пуля — оно того не стоило.

Бах! Прямо над отрядом казаков разорвалась сброшенная откуда-то сверху бомба. Каким-то чудом Немец именно в этот момент поднял взгляд и успел увидеть, как над ними, наверно, всего в десятке метров над землей, скользит самолет с черными крестами. Двигатель выключен, чтобы его не заметили раньше времени. Потом точный бросок, и от десятка опытных бойцов на ногах осталась лишь пара человек. А неизвестный пилот уже снова запустил двигатель и набирал высоту.

Контуженный Немец попытался сделать шаг, но его тут же повело в сторону. А тут еще из леса выскочил наземный отряд врага, который быстро довершил разгром, добив всех казаков. Поручика же, увидев погоны и оценив самое высокое звание среди собравшихся, просто оглушили. Пришел он в себя в итоге уже через несколько часов: солнце, до этого только карабкавшееся вверх, прошло уже свой зенит и теперь спешило спрятаться обратно.