Наш пехотный авангард у болота начал отходить, имитируя трусость. Две роты снялись с места и подались назад, открыв дорогу вглубь болота, а один расчет для убедительности даже «потерял» старую, почти негодную пушечку.

Конница перешла на галоп, земля словно потемнела, блестящие линии вытянулись, разорвались на отдельные клинья, скорость таранного удара росла. Первые всадники выскочили на дорогу у леса. Хорошую, удобную, идеально-надежную с виду дорогу, и буквально через десяток метров передняя «пачка» коней провалилась по грудь — так, словно их втянула невидимая рука из-под земли. Следом в замаскированные ямы и канавы полетели другие, ломая кости, давя успевших первыми и насаживаясь на колья. Там, где еще мгновение назад была красивая атака, теперь бурлила и стонала сотнями голосов кровавая, конно-людская, каша, к которой присоединялись отчаянно пытающиеся затормозить новички, а сверху неумолимо приближался залп горшков.

В этот момент наш левый край заговорил: передние стрельцы поднялись из канав и открыли огонь по почти остановившейся, погруженной в проблемы физически и метафорически, коннице. Залп первой линии, следом — залп второй, за ней — третьей. Скорострельность «на круг» благодаря казенному заряжанию получается по средневековым меркам безумная. Следом грянули прямой наводкой, картечью, легкие пушки, а по скопившейся перед дорогой «пробке» из не знающих, что делать, венгров, прилетели ядра наших гаубиц и следующая порция горшков, поставив финальную точку в существовании этой части конницы.

Польско-литовский фланг тем временем надежно увлекся погоней за нашими рейтарами и был за это наказан — с гряды по близко подпущенным шляхтичам ударили замаскированные легкие орудия. Рейтары прямо на бегу не забывали оборачиваться и постреливать — о прицельном бое и не мечтается, но когда в условном кубическом метре пространства одновременно находятся всадник и пара десятков злых железных ос, их столкновение неизбежно.

Шляхта умела умирать красиво — несколько хоругвей рванули вперед, на вторую линию рейтар. Те не стали героически принимать их грудью, а приняли огнем, непрерывно отступая, а потом пропустили через узкий проход между канавами, где уже ждала пехота. С этой конницей тоже покончено.

Европейский центр тем временем продолжал идти, и европейцев за это можно было уважать — фланги уже влетели в мясорубку, за спинами горел дирижабль, батареи выбивались одна за другой, но центр — шел. Ландскнехты держали строй. Пики качались ровно. Барабаны не сбивались. Офицеры на конях носились вдоль линий, поднимая алебарды, шпаги, жезлы, что у них там принято поднимать, когда нужно убедить людей идти туда, где им явно будет плохо.

Пока живая артиллерия врага тоже не молчала. Один залп лег слишком близко к нашему центру. Передняя рота дрогнула, но не побежала. Десятник, маленькая черная фигурка с белой перевязью, выскочил вперед и ударил кого-то древком флажка. Не знаю кого и за что, но помогло — линия выровнялась.

Центр остановился, и вперед пошли стрелки. Они рассыпались перед пиками и начали стрелять по нашим, ставя перед выбором — отвечать или терпеть. Хорошая работа — страшной ценой, но европейцы поняли, что подходить к нам совсем близко подобно смерти.

Наши передние линии ответили ритмичными залпами, хлопки казнозарядок слились в сплошную дробь, дым быстро расползался над полем, я пожалел, что не успел «изобрести» бездымный порох, но быстро начал жалеть о другом.

Наша рота, стоящая слева от центра, зачем-то подалась вперед. Соседняя не успела поддержать, между ними появилась щель. Европейцы заметили и начали бить туда, и следом за этим в щель подался пехотный квадрат — левым нижним клином, как нож.

Сигнальный флажок центра дернулся, за ним — второй. Вторая линия шагнула вперед, ее сменила третья. Примкнув штыки, мужики пошли решать проблему. Левее пара наших легких пушек кашлянула картечью, вырубив в лезвии «ножа» большие щербины, и на этом моменте место столкновения окончательно скрылось в дыму, в который втягивались европейские резервы.,

Я повел биноклем — на западном берегу, возле папского шатра, поднялось новое знамя. Красное, с золотым крестом. Под ним ожили свежие, отборные части самого Римского Папы. За ними, чуть дальше, начали перестраиваться имперские пехотные квадраты. На левом фланге, несмотря на потери, венгры пытались собрать второй удар. Умный враг не умирает от первой оплеухи, он учится прямо в бою.

Внизу, подо мной, текли реки вооруженной пехоты — резерв стягивается и строится для контратаки, потому что стоя на месте потенциал «черепах» не реализуется. Команды обслуживания срывали с машин ткань, экипажи накачивали двигатели давлением, над полем боя начали раздаваться пронзительные свистки клапанов.

— Спаси и Сохрани! — перекрестился я, а внизу, подо мной, крестилось и молилось колоссальное море русичей.

Все любят «черепах».

Пять машин первой линии ожили почти одновременно. Засвистели, закашляли клапана. Потом над полем боя полетел тяжелый, утробный, неприятный рык, от которого, казалось, даже корзина шара затряслась. Из труб повалил темный дым, пар ударил в стороны белыми клубами, ткань, которую не успели убрать, дернулась и поползла по грязи, зацепившись за какую-то железяку.

Одна «черепаха» тронулась не сразу. Дернулась, встала, снова дернулась, выплюнула густой плевок пара из бокового клапана. Давай, давай… О, пошла! Слава Богу!

Резервы пехоты внизу выстраивались не сразу за машинами, а широким веером позади и между ними. Отделение к левой стороне, отделение к правой, саперы ближе к головным машинам, стрелки со станковыми пищалями позади, носильщики с зарядами и водой — еще дальше. Рейтары с нашего правого фланга, закончив издеваться над польско-литовскими остатками, начали уходить к центру и левее, чтобы прикрыть будущий прорыв от новых попыток конницы влезть куда не просят.

Первыми на «черепах» отреагировали не люди, а знамена. Где-то замедлились, где-то сдвинулись, где-то нелепо дернулись, будто знаменосцы сами не поняли, почему сделали шаг назад. Потом пошла волна по передним рядам. Пехотные квадраты центра еще держались, но скоро передние ряды расскажут задним о том, что на движется на них.

Папские части под красным знаменем с золотым крестом, напротив, ускорились. Свежие, отборные, благословленные, накачанные проповедями до состояния «умрем, но умрем за Веру». У них перед строем шли монахи с крестами и хоругвями, и один, маленький даже с высоты, все время поднимал над головой распятие.

Они шли прямо на машины.

— Еще не поздно отвернуть, — шепотом напомнил я воздуху.

Наши гаубицы перенесли огонь за папские части, отрезая их от второй линии. По пространству за ним. По батареям, по подходящим квадратам, по обозным телегам и всему остальному, что зовется «резервом».

«Черепахи» медленно вышли на открытое место. По броне зазвенели пули, из бойниц машин огрызались стрелки, которые черед пару минут боя уже ничего не будут видеть из-за дыма. И водитель ничего не будет видеть — тупо будет ехать вперед, пока может или пока не услышит по борту условный стук. Хреново сейчас мужикам, сидят в консервной банке в «шлемопротивогазах», как мы окрестили получившееся изделие.

Европейцы быстро поняли, что пули бесполезны и решили попробовать ядра. Несколько уцелевших батарей центра разом развернулись на «черепах». Часть расчетов бросила старые цели, часть выкатили орудия из-за поврежденных валов почти на прямую наводку. Итальянцы и немцы, надо отдать им должное, сообразили быстро: стрелять нужно не по людям за машинами, а по самой причине их смелости.

Первый залп лег плохо. Одно ядро ударило в землю перед головной машиной, обдав ее грязью. Второе прошло выше — я увидел, как оно свистящей точкой исчезло где-то за нашими линиями. Третье ударило в бок крайней левой «черепахи» под острым углом.

Машину качнуло, сердце пропустило удар.

Ядро с визгом ушло в сторону, оставив на броне темную рваную вмятину, «черепаха» упорно ползла вперед, за ней шла пехота, над ними плыли дирижабли и уже летели ядра наших гаубиц, нацеленные на тех, кто посмел обидеть чудо техники.