Хорошо жил Данила, и то, как плохо он умирал, портило картину и раздражало остальных, напоминая о том, как короток человеческий век и о том, что смерть уравнивает всех.

На дворе Захарьиных царили суета, подавленная атмосфера и женская, горестная многоголосица. Плачут все, от мала до велика. Мужики держатся — даже потерявший брата Никита. Лицо чернее тучи, но держит лицо — он теперь старший представитель рода, ему положено.

Мы сидели в кабинете Данилы вдвоем — я и Иван Васильевич. Государь — в хозяйском кресле, за столом, а я копался в шкафах, собирая как бы совершенно секретные документы. Да, можно поручить кому попроще, но мне интересно — вдруг замечу чего?

— Знаешь, он ведь меня маленького нянчил, — с грустной улыбкой на лице поделился Иван Васильевич. — За всех сразу мне Данила был — за отца, за брата, за родича. Не льстил, не крал, не предавал. Столько лет… — вздохнул. — Как мы без него теперь?

— Меня понянчить не успел, зато против всей Степи повоевать рука об руку успели, — улыбнулся я. — Он уже тогда с жизнью прощался, а гляди — восемнадцать лет с тех пор протянул. И каких лет!

— Великих лет! — согласился Государь. — Великолепнейших лет! — поднялся со стула, прошелестев бархатом одежд, широко мне улыбнулся. — Лет, коих Русь никогда не видывала!

— И Слава Богу, — подытожил я. — О, помню это дело, — показал Государю папку «О разграблении средств на поставках огневого припаса. Том 4. 1556 год».

— Аки падальщик ковыряешься, — обиделся Царь.

— Прости, Государь, — вздохнув, я положил папку. — Что-то я в самом деле.

— Вошь бумажная, — продолжил сердиться Иван Васильевич.

— И Слава Богу, — перекрестился я. — Просто бумаги сии — продолжение Данилы нашего.

Пожевав губами, Иван Васильевич устыдился и перекрестился:

— Прости, Данила, за «падаль» мою.

— И вот это — продолжение, — я поднял со специальной, мраморно-золотой подставки, протез, который Данила последние полгода почти не носил от слабости.

Версия 4.0, легкая, бесшумная, хваткая — почти идеал.

— Знаешь, я когда на Русь попал, страшно было, — признался я Государю проводя пальцами по механизму. — Но люди Божии рядом, мастеровые, люд посадский… Все они меня как своего приняли. Не сразу, но — приняли. И я их принял, а вместе с ними — всю Русь. Всем сердцем принял, — улыбнулся, поднял глаза на Ивана Васильевича. — А потом Данила приехал. Я тогда в мешковине да чоботах ходил, а он — с дружиною огромной, при стягах да музыкантах. Люд посадский рты от этакого гостя раскрыл, — рассмеялся. — А мне — страшно было. А ну как Государь меня удавить от греха подальше захочет?

— И хотел, — хохотнул Иван Васильевич. — Война с татарвой идет, Казань взял, сбираюсь до Астрахани, англичане приплыли, дела государственные валом прут, а тут приходит ко мне Макарий и нашептывает, мол, в монастыре у нас не абы кто гостит, а брат мой кровный.

— Я бы удавил на твоем месте, — признался я. — Прости, Господи, — перекрестился.

Государь рассмеялся, отошел к высокой арке окна и прислонился к подоконнику. Сложив на груди руки, он посмотрел на меня с высоты с высоты своего роста:

— Поэтому, Гелий, ты и не Царь.

— Слава Богу, — от всей души перекрестился я. — Поговорили мы тогда с Данилой, диковины мои посмотрел.

— Печки дивные привез, — кивнул Иван Васильевич. — И знаешь, что о тебе сказал?

Я покачал головой.

— «Грек, но свой».

Я рассмеялся:

— Мне тож говорил.

— С Девлеткой — это Данила придумал, — поделился Царь.

Провокацию в виде моей помолвки.

— Хитро придумал, — не обиделся я. — Хорошо получилось. А главное — своей головой за сие поехал отвечать.

— Совестился очень, — продолжил Государь. — Вот и поехал.

— Государственного ума был муж, — вздохнул я. — И воин.

— Такой, что уже и не будет, — вздохнул Иван Васильевич.

— Не будет, — согласился я. — Обновляется Русь. Впервые в истории — системно, на всех уровнях сразу.

— Да знаю, — отмахнулся Иван Васильевич. — Благостно сие, крепнем. Да только куда взгляд ни кинь — не люди там. Людишки.

— Человек смертен, — пожал я плечами. — Мелкое звено великой цепи. Важно — то, что он после себя оставит. Патриарх сменится, а Патриархат останется. Дворецкий умер, а Двор — остался. Институции.

— Институции, — вздохнул Царь. — Все-таки вошь ты бумажная, Гелий.

— И Слава Богу, — с улыбкой перекрестился я.

В дверь осторожно поскреблись.

— Чего? — буркнул на нее Царь.

— Готово все, Государь, — ответила дверь.

— Тяжко на душе, — признался Иван Васильевич, сняв шапочку с головы.

— Тяжко, — согласился я. — Совсем-совсем немножко Данила до конца не дожил.

— Это какого конца? — подозрительно спросил Государь.

— Конца Европы конечно! — удивленно развел я руками.

Хмыкнув, Иван Васильевич вернул на голову сакральный атрибут и изволил лично открыть дверь кабинета. Я прихватил папку «порохового дела» и пошел за Царем. Нас окружила дружина, и мы по широкому, ярко освещенному утренним светом из высоких окон коридору пошли к лестнице на первый этаж.

— Давненько я у Данилы в гостях не был, — смотрел на картины, гобелены и подсвечники Иван Васильевич. — Годин этак семь. Тогда терем был, да тесный, а нынче — эвон какой дворец.

— Иные тож дворцы строят, — поддержал я.

— Видал, — кивнул Государь и ухмыльнулся. — Татарва-то не придет боле — чего ж не строить? Пущай резвятся — Царь дозволяет.

На первом этаже царила скорбь. Плачь слуг и женщин, растерянность и непонимание детей, запах ели и ладана. Перекрестившись, я подошел к гробу.

Данила лежал румяный, с аккуратно уложенными седыми волосами и бородой. Смерть словно омолодила его — ушли морщины, разгладилась жесткая складка меж бровей. Он выглядел так, будто задремал после сытного обеда, а не встретил свой последний час в муках и беспамятстве.

Гроб был дубовый, внутри обит алым бархатом, снаружи — вишнёвым. Серебряные скобы и ручки тускло поблескивали в свете свечей. В изголовье лежала его боярская, такая смешная раньше и больно откликнувшаяся в груди сейчас шапка, на груди меч, тот самый, с которым он стоял на стенах монастыря восемнадцать лет назад. На Даниле — подаренный Государем цареградский парадный кафтан, расшитый золотом, который он так любил и надевал лишь по великим праздникам. На пальцах левой руки, там, где остались целы три пальца — перстни с родовыми печатями.

Перекрестившись снова, я наклонился над гробом и прошептал:

— Прости улыбки наши с Государем, Данила. Сам видишь — от любви к тебе они. Прощай, старый друг. Спасибо за все.

Поцеловав Данилу в лоб через тканевую ленту, я выпрямился и сморгнул выступившие слезы. Последним попрощался Государь. Долго что-то шептал Даниле, плакал, целовал мертвое лицо и руки. Выпрямившись, он дал отмашку.

— Подымай, — глухо сказал просидевший у гроба всю ночь Никита.

Четверка дружинников взялась за ручки, и в тот же миг двор Захарьиных взорвался плачем. Бабы завыли в голос, рванулись к гробу, но цепь дружинников держала крепко. Детей подхватили на руки. Старухи, опираясь на клюки, тянули вперед скрюченные пальцы, будто пытаясь удержать Данилу на земле еще немного.

Вырвавшись из рук снох, жена Данилы бросилась к гробу с рвущим душу:

— На кого же ты нас поки-и-инул!..

Никита стоял у гроба, бледный, как полотно, и сжимал кулаки. Государь обернулся на женский крик, шагнул к вдове, взял за руку:

— Не кричи, матушка — слышит нас Данила.

— Верни, Государь! — зарыдав, она упала и принялась целовать сапоги Ивану Васильевичу. — Верни Данилу моего! Попроси у Господа! Ты — помазанник, тебя послушает!

Я сглотнул ком.

Шагнув назад, Иван Васильевич рывком поднял ее на ноги, грозно велев:

— Встань, матушка! Не позорь Данилу! — и мягко добавил. — Как же я у Господа попрошу, если Он его к себе и призвал?

Снохи от греха подальше с поклонами увели вдову от гроба, и Никита махнул рукой. Ворота открылись, солнце ударило в глаза, и высыпавшая на улицы, тихо крестящаяся и кланяющаяся Москва провожала своего Дворецкого в путь последним поклоном.