Но мне-то с этого что? Я домой еду! К жене! К деткам! К любимым проектам! Путь будет долгим, но покажется не таким — особенность любого возвращения домой. Стоп, а где Ураз?

— Гриш, найди пасынка моего.

— Пригласить, Гелий Далматович?

— Пригласить, да.

Пока искали и звали пасынка, я успел подписать и пропечатать заранее приготовленный пакет указов. Первый и важнейший — половина моих людей под командованием Дмитрия пойдет давить бунт вместе со всеми. Другие указы — сопутствующие и обеспечивающие, в основном бухгалтерия: контингенту нужно чем-то питаться и чем-то стрелять.

Вошедший в кабинет Ураз мне не понравился: рукава кафтана испачканы, с сапог на чистый ковер стекает грязь, щеки пасынка — красные, а сам он пошатывается и распространяет спиртовые миазмы.

— Да вы, батенька, нарезались, — не удержался я от классики.

— За победу над… Ик!.. Врагами Государя пили, — поделился он.

Грешно, но хотя бы не в пост. Ругать не буду, смысла нет.

— Поехали домой, — предложил я.

— Какой дом, когда… Ик!.. Неспокойно на Руси Святой? — удивился Ураз.

— Битв славных не будет, — предупредил я. — Будет медленная и грязная беготня по лесам со стрельбой в голожопых нищих крестьян. Много ли в этом доблести?

Ураз икнул, его глаза округлились и, схватившись за живот, он оросил ковер содержимым желудка.

— К лучшему, — не расстроился я. — Гришка, барчука умыть, заставить выпить хотя бы ковш воды и спать уложить.

— Я к своим пойду! — пробурчал Ураз, вытирая рот рукавом — К воинам! Я, как ты, в мыслильне портки просиживать, не хочу!

— Иди, — махнул я на него рукой.

А что мне, в веревках его домой везти? Вырос мальчик, «своих» нашел, а я в его глазах — кто-то вроде дьяка получаюсь. Недалек от истины, но взгляд на нее у нас разный — я вижу в этом доблесть, а он — серость.

Ураз ушел, запнувшись о порог, а я подхватил папочку и вышел в другую дверь — в опочивальню.

— Ковер-то стирать, Гелий Далматович? — спросил Гришка.

Не наш.

— Стирать, — решил я.

А то некрасиво получится — пришли русские в славный Вавель, нагадили да ушли.

Заодно отдав помощнику пакет указов, я самолично сковырнул сапоги и лег на кровать. Дернув веревочку, спрятался от мира за балдахином. Прекрасная метафора, кстати — будучи источником ресурса, я давно оброс системой его распределения. Эта же система отгораживает меня от реальности. Приходится много лезть в самые низы документооборота, потому что плохие новости без попытки их «правильно» оформить мне приносить люди так и не научились.

Прикрыв глаза, я улегся поудобнее. Вздремну пару часиков, а там и к Государю пора, прощаться.

Мне не нужны грамотки, чтобы лучшие люди города начали шевелиться задолго до моего появления. Брат Царя по крови, о правую руку сижу, сам богат несметно и аурой подавляющего могущества окружен — хожу, где хочу, делаю почти все, что вздумается, а управы на меня окромя Ивана Васильевича во всем мире нет.

Городу Люблину, первой моей остановке на пути домой, бояться, впрочем, было нечего — не успели еще стихнуть шаги русского войска, не успело как следует устроиться и начать воровать новое начальство. Страшно — и место новое, и возвращения Ивана Васильевича этим маршрутом ждали.

Жизнь в городе и окрестностях бурлила так, что я пребывал в отличном настроении, любуясь этим с дозорной башни западных ворот. Оставшиеся, вернувшиеся и новые жители за минувший остаток весны и начало лета успели обжить дома, наклепать телег с инструментом и даже успешно справиться с поздней посевной — грех не справиться, когда одной лишь землей и жив.

Ведущие в город дороги ныне заполнены телегами, а каждый свободный кусочек придорожного пространства — скотом. Тысячи коров, быков, коз, баранов, лошадей. Это — основной товар Люблинской ярмарки, которая началась пару дней назад и продлится еще седмицу. Призвана напомнить всему региону, что Государь торговлишку нисколько не душит, а напротив — мыта взымает меньше, чем жадная шляхта.

Юг Руси ныне парализован бунтом, но плох тот купец, кто не сможет караван от Черного или Балтийского моря до сюда провести не сможет. Прибывшие с севера — в большинстве, но и грузы южных специй, персидских ковров, китайских изделий и прочих Черноморских даров в изрядном количестве. И огромное количество венгерских товаров — в коренные владения Жигмонда мы не ходили, поэтому транзит через них осуществляется спокойно.

— Ляпота, — оценил я виды и убрал подзорную трубу, повернувшись к главному городскому воеводе. — Приятно видеть, что порядок поддерживается даже при таком скоплении людей.

«Профильный» комплимент Евгению Антоновичу понравился, и он поклонился, попытавшись спрятать улыбку за скромностью:

— Спасибо на добром слове, Гелий Далматович. За тем Государем и поставлены, порядок держать.

Я повернулся к городскому голове. Согласно актуальным административным правилам, городской голова — должность выборная, с пятилетним сроком. Стоящий передо мной Семен Федорович, «сын боярский», не выбран, а временно назначен свыше — на те же пять лет, потребные для приведения жизни в Люблине к общерусскому знаменателю.

— Ярмарка пользуется успехом. Отрадно видеть, как оживают новые территории Святой Руси.

— Сердце радуется, Гелий Далматович, — согласился со мной Семен.

— Идем, пройдемся по рядам торговым, посмотрим-послушаем, чем люд живет, — направился я к лестнице из башни.

Спустившись по лестнице и выбравшись на солнышко, мы оказались среди телег и людей.

— Тридцать голов, — пересчитал дьяк коров рыжебородого купца, вписал число в шаблон грамотки (типографская работа!) и отдал купцу. — Мыто вон там уплатить, — указал на следующий стол. — Следующий!

Запахи вокруг стояли малоприятные — пот, навоз, пыль, пот, но мой нос все равно ловил их с удовольствием, ибо там, где такой концентрат запахов собирается, там и жизнь идет как положено.

Мы прошли чуть дальше, и я не постеснялся сунуть нос в наполовину заполненные монетами разных стран сундуки — мыто собирается, и по мере надобности отсылается под охраной в ратушу. Документы смотреть не хочу — долго, скучно и без толку, потому что от выкорчевывания мелких взяточников на местах система не оздоровится — карать нужно с размахом, вот тогда страх хоть как-то удерживать будет.

У коновязи одетый в потертые домотканые одежды крестьянин рассматривал зубы каурой лошадки. Смотрит так, словно от этого зависит его жизнь, и конкретно здесь так оно и есть — для какой-то части посетителей ярмарки успешный торг приравнивается к пережитой зиме. Личный престиж я всегда не прочь поднять, поэтому следующие за мной помощники одаривают монетками рублевого номинала всех встречных. Достался рублик и крестьянину, и я уверен, что всех, кто впредь захочет рассказать ему об «Антихристе», он будет посылать подальше — активно или тихонько, про себя, в зависимости от ситуации.

Торговля скотом занимает окраины города и его окрестности. Вглубь такое количество пускать нельзя — банально не влезут, потому что Люблин застроен по-средневековому, то бишь с узкими, извилистыми улочками и хрен пойми как натыканными вдоль них домами и дворами. Те из последних, кто может именовать себя «ремесленными», нынче гребут деньги обеими руками. Вон кузня, около нее пяток требующих починки телег. Такая же картина около всех кузниц города и округи.

Среди звона молотов слышались звуки торга на всех диалектах русско-польской речи с вкраплениями латыни и древнегреческого.

— Тут работы-то…

— Не нравится — иди к другому!

— Вот здесь отломилось, сколько за работу возьмешь?

— Гелий Далма-а-то-ви-и-ич!!! — раздалось откуда-то справа.

Дружина напряглась и плотнее сомкнула ряды. Посмотрев на пробирающегося сквозь толпу и продолжающего взывать ко мне пожилого мужика с пышной, красиво убранной бородой, я узнал и улыбнулся:

— Здравствуй, Матвей!

Дружина расступилась, и купец с поклоном подошел к нам.