Взятие столицы не означает автоматического перехода всего государства под руку победителя — предстоит долгая, муторная, частично кровавая работа по удушению феодальной вольницы. И с юридической точки зрения не лучше — у каждого родовитого шляхтича придется принять присягу. Очень хорошо, что это — совсем не моя проблема, и на озабоченные лица Государя и «избранников» я поглядываю с легким злорадством. Жадины — нет бы пограбить соседушек да уйти, как Грек предлагал.

Утро пятого августа выдалось прекрасным, и я чуть ли не впервые за все время шагал столь же неторопливо, как средневековые люди. Галерея замка Вавель была длинной. Справа — перила и внутренний двор, слева — стена из красного кирпича. Сам замок невелик, но красив — строгая геометрия, аркады в стиле Возрождения (здесь говорят просто «итальянский»), красные башенки с острыми крышами, на которые хочется поставить громоотводы. Стоит на высоком холме, что очень символично — мы не просто заняли город, мы стоим над ним.

Вздохнув — жадины! — я остановился и оперся на перила, посмотрев на как будто слишком чистый для войны внутренний двор. Ни души.

— Жадины, — сообщил я пустоте.

— Кар! — ответила мне ворона с крыши галереи напротив.

— Тварь Божия — и то понимает, — улыбнулся я ей и пошел дальше.

У входа в башню стояли закованные в латы дружинники, которые встретили меня поклоном.

— Здравы будьте, русичи, — пожелал я им.

— Спасибо, Гелий Далматович, многие тебе лета, — почти синхронно ответили они, и правый открыл для меня дверь.

По широкому коридору сновали местные писцы с чиновниками и наши дьяки. Все — с разной степени толщины стопками бумаг в руках. Вид у мужиков так себе — пока мы отсыпались, они перенастраивали государственную машину и готовили пакеты указов для рассылки в города и веси. Долгий процесс, и в ближайшие годы нормально отдохнуть у них не получится. Польские писари с чиновниками при виде меня останавливались и кланялись. Наши дьяки кланялись прямо на бегу. Исключение из общей средневековой медлительности, кстати.

После променада по коридору я свернул к лестнице и покивал паре дружинников. Лестница — узкая, крутая, со стертым камнем ступеней. Царит полумрак, в проникающих через узкие бойницы лучах света летают пылинки. Чем выше я поднимался, тем тише становилось. В светлый коридор второго этажа я вошел с облегчением. На стене висели гобелены, под ногами стелилась ковровая дорожка. Стекла в больших арочных окнах мытищинской работы, как и во дворцах Фердинанда — в письмах об этом рассказывал.

Путь закончился у тяжелой, окованной железом двери. Стоящие здесь дружинники поклонились, и левый открыл мне дверь в трапезную, откуда приятно пахло грибной похлебкой. Высокий потолок уходил вверх тяжелыми сводами, окна щедро наполняли трапезную светом, на стенах — украшенные золотом чужие гербы. Иван Васильевич успел добавить свой — висит над шляхетскими и Жигмондовым.

Слуги накрывали на стол, и за исключением Государя все уже собрались. Феодальная загадка — специально предпоследним приходить даже не пытаюсь, а все равно стабильно получается.

Иван Петрович Федоров-Челядин сидел на левом краю и обрезал ногти кинжалом. Рядом — Михаил Иванович Воротынский, смотрит в окно на панораму Кракова. С ними, но ближе к месту Государя, сидят воеводы и Никита Романович. Вместе — «силовая башня Кремля». Напротив — Алексей Федорович Адашев, которого несколько лет назад перепуганные слуги привезли в Мытищи, и у моих врачей получилось спасти его от «огненного недуга». Помер бы в руках своих лекарей, как пить дать. Здесь же — Иван Михайлович Висковатый и Семен Петрович Шеин, глава казначейского приказа, до высокого своего поста дослужившийся из обыкновенных писарей. За эту сторону стола опустился и я. Всё вместе — «экономическая башня Кремля».

Протопоп Сильвестр, будучи духовником Государя, ни к войне, ни к миру не склоняется, а спокойно отрабатывает прямые обязанности и немного проводит интересы Церкви. Сидит поэтому то с одной, то с другой стороны. До взятия Кракова сидел с военными, потому что Церковь кампанию благословила, а сегодня подсел к нам, потому что дальше пока идти не нужно.

Мы поздоровались друг с дружкой, лениво обсудили размеры Кракова и сегодняшнюю погоду, и поднялись на ноги, приветствуя вошедшего Ивана Васильевича. Настроение у Государя отличное, поэтому он благодушно усадил нас обратно, занял свое место, и мы помолились, после чего Царь велел начинать завтрак. Набрав ложку курящейся паром грибной юшки, он подул и обратил внимание на меня:

— Отчего не весел так, Гелий Далматович? Стол не люб?

Мяса я бы поел, но дело совсем не в посте.

— Люб, Государь.

— Может обидел тебя чем ненароком? — спросил он.

Обидел. Жадностью до завоеваний. Но об этому уже говорено много, и поговорим еще — уже пост-фактум — но в эту игру я уже много лет играю:

— Сердечным твоим теплом и заботою горжусь более, чем любыми иными наградами, — поклонился я.

— Может не хочется тебе хлеб с кем-то из нас переламывать?

— Нет лучшего утра, чем то, что встречаешь с добрыми друзьями и тобою, Государь.

— Отчего тогда лицо твое горше перца Цареградского?

— Неспокойно на душе, Государь. Сердце аки птица в клетке бьется.

— Отчего же? — спросил Иван Васильевич так, будто не знает.

— Многими землями Святая Русь, слава Богу, приросла, — перекрестились. — Ладными землями, угожими, да к обоим морям ведущим. Да только непаханое поле на многих из них. Здесь, на руинах Речи Посполитой, да там, возле Киева, людишек много, но на Кубани мало до сих пор.

Программа переселения много лет работает, в моем личном домене аграрно-промышленный центр опережающего развития выстроен, но работы еще на пару веков там хватит — демографический бум на Руси благодаря первым системно обученным врачам только-только начинается. А про Сибирь я вообще молчу — Курбский там пищалью и сахаром себе путь уже до Оби проложил, основав город Тюмень. По налаженным коридорам Военно-Торговой Сибирской компании на Русь прибывают колоссальные объемы пушнины, которые обмениваются на полный спектр аграрно-промышленной продукции. На удивление ёмким рынком Сибирь оказалась — людей мало, да пушнины много, поэтому львиной доли сибирских татар ныне на столе присутствуют сладости, а в юрте тикают ходики.

— Размышления твои нам известны, — заметил Государь. — Но сам же видишь — удрал Жигмонд, опустел трон Речи Посполитой. Во внутреннем дворе, — кивнул на окно. — С утра шляхтичи уж собрались, Москве на службу заступать.

— Надо было денег содрать, и пусть бы себе дальше аки черви в нищете да гоноре своем варились, — поморщился я.

— Казна скудеет, Государь, — аккуратно напомнил Шеин.

Чистая правда, но правда неполная — Цареградские деньги давно кончились, но благодаря общей деловой активности поступления в бюджет текут полной рекой. В сравнении с казной пятилетней давности «скудеет», не глобально.

— А не от того ли скудеет, Семен Петрович, что дьяки твои аки псы алчные воруют? — прищурился на казначея Иван Васильевич.

— Ежели дозволишь сказать, Государь… — влез я.

— Дозволяю.

— Дьяки, конечно, воруют, но то, что в коридорах Вавеля творится, сам видел — весь аппарат государственный перенастраивать надо, ни сна, ни света Божьего дьяки не видят. А работа по слиянию старых земель с киевскими еще не закончилась. Прости за дерзость мою, Государь, но разве не слышишь ты стона управляющего контура твоего?

— «Аппарат», «контур»… — фыркнул Иван Васильевич. — Словечками своими не заговаривай, Гелий Далматович. Дьяки — двужильные, и носятся не столько для того, чтобы земли Речи быстрее к старым нашим пришить, а чтобы кусок побольше урвать.

— Так! — поддакнул ему Воротынский.

— Ты, Гелий Далматович, муж мудрый, — добавил Адашев. — Вся Русь сие знает. И сам я лекарям твоим жизнью обязан, но подумай не о деньгах да дьяках, а о воинах Государевых. Как им рассказать, что после разгрома врага домой ни с чем вернуться придется?