Члены остальных виднейших родов с дружинами прибыли, и заметивший это Государев человек дал отмашку. Заиграли трубы, взметнулись стяги, открылись ворота, и Никита повел своих вперед. Неоспорима сила рода Захарьиных, ибо одна из его дочерей на троне рядом с Государем сидит, наследников шапки Мономаха в мир приводит.

— Красиво идут, — прокомментировал Ураз. — Шеломы да кирасы блестят, лоскутки на копьях по ветру реют.

— Красиво, — согласился я. — Складно идут, в ногу — готовились.

— Но и мы не хуже, — заметил пасынок.

— Не хуже, — с улыбкой кивнул я.

— Но и не лучше, — добавил пасынок важное. — Мы просто другие.

— Другие, — подтвердил я и это.

Нельзя зазнаваться, но и принижать себя нельзя — чванливость до добра не доводит, а объективное знание цены себе и своим возможностям — это актив.

Захарьины прошлись, и настала наша очередь. Командует Дмитрий, который нынче числится Мытищинским воеводой.

— Шагом-марш!

Мы с Уразом и его послужильцами-Шуйскими (все еще тихие, но уже живые и уверенные в своем будущем) подождали, пока ближайшие дружинники «обхватят» нас строем, и двинулись вперед. Мы много, начав еще прошлой осенью, тренировались, поэтому лошадки сами держат строй и шагают в ногу с радующим уши ритмичным «грумом». Мы доехали до шатра, и Дмитрий скомандовал:

— Вле-во!

Синхронный наш поворот достойно смотрелся бы и в девятнадцатом веке.

— Государю Всея Руси — по-клон!

Мы уздечками и коленями передали команду лошадям, и те почти синхронно (небывало синхронно для XVI века) опустились на одно колено. Из моего первого ряда лицо Ивана Васильевича видно отлично, и он доволен — красивую «фишку» Грек на смотр заготовил, а на следующем, полагаю, кланяться Государю лошадками будут все.

— Великий Государь, дружина Мытищинская к Смотру твоему готова! — доложил Дмитрий.

— Добрые воины, любы мне, — ответил Иван Васильевич.

— По-дъем! — скомандовал воевода.

Мы с лошадками выпрямились.

— Напра-во!

Развернулись.

— Ша-гом марш!

И мы под звуки труб освободили полянку перед шатром для дружины Морозовых. Сильно расстроенных, полагаю, как и остальные — после нашего поклона любая проходка будет выглядеть купеческим караваном. Ничего, пусть подтягиваются.

Покинув полянку, мы немного проехались по задним рядам и вернулись в свой сектор. Дьяки сейчас будут заниматься Захарьиными, а мы с Уразом и другими посмотрим на парад.

— Ладно идут и тоже блестят, — заметил пасынок.

— Лишь бы не удумали чего, в ответ на поклон наш, — ухмыльнулся я.

Уж что на Руси любили, любят и будут любить, так это хороший понт. До шатра Морозовы с контингентом в четыреста хорошо упакованных конников добрались благополучно. Остановившись-повернувшись, как положено доложились Государю и получили от него одобрение. Хорошо — лучше отложить понты до следующего года и нормально подготовиться.

— Сабли! — вдруг скомандовал старший сын Морозова.

Первый ряд дружинников принялся доставать сабли и отдавать ими салют Государю. Синхронность аховая, чистый экспромт. На левом, ближнем к нам фланге, дружинник выхватил сабельку. Соседний с ним конь испугался и шагнул вправо. Всадник на нем покачнулся, и по его шее прошлась вынутая соседом для салюта сабля. Пострадавший попытался руками остановить хлынувшую из разреза кровь, но упал с коня быстрее, чем успел донести руки. Мертв.

— Не повезло, — поморщился Ураз.

— Сильно не повезло, — согласился я.

— Такой хороший день испоганили, — заметил подъехавший к нам Никита. — О, слово Государево! — заметил вышедшего из шатра на солнышко Государя.

Пока Иван Васильевич готовился слово молвить, его люди убирали с поля труп — Морозовские от такой неприятности замерли испуганными сусликами.

— Не враг на войне опасен, а суета пустая.

Обогатив нас мудростью, Государь вернулся в шатер, а трубы его людей скомандовали Морозовым освобождать поле для Глинских.

— Отстрелялся? — спросил я Никиту.

— Василий с дьяком разбирается, мне противно, — признался он. — Сидит, морда в чернилах, в глаза смотришь — нет там ничего людского, одни книги да грамоты!

Профессиональная деформация.

— Не злись на них, Никита, — улыбнулся я. — Человек, когда в приказе Государевом работать начинает, человеком во время службы быть перестает — у него на всякий случай заранее согласованная бумажка есть. Не на людей он посему смотрит, а на коня с арматурой да оружие — оценивать удаль твою неоспоримую у него в бумажке указа нет.

— А зря! — фыркнул Никита и признался. — Понимаю сие, Гелий, да все одно лучше мне ко дьякам не подходить: полгода тому не удержался, по роже казенной насовал, так он потом Даниле челобитные строчил, просил на меня управу найти. А мог бы просто сделать как я просил, а не грамоткой прикрываться.

Посмеялись. Народ радовался разбитой дьяковой роже, а я — хорошему сигналу: стараются чиновники не поддаваться давлению родовитых да богатых людей, стараются соблюдать процедуры и законность. Дальше мы посмотрели проход благоразумно воздержавшихся от экспромтов Глинских, и я повел своих людей к столам.

Два десятка дьяков, четыре десятка помогающих им доверенных дружинников. Задача последних — осмотр и выявление проблем. Задача дьяков — запись и выдача казенных денег. Мы подъехали плотным строем, спешились, и я вышел вперед:

— Боярин Гелий Далматович Палеолог. Мытищи. Сто тяжелой латной конницы и четыреста воинов средней конницы.

— Палеолог…Мытищи… — записал дьяк, а дружинники пошли проводить осмотр, не стесняясь стучать костяшками по кирасам, оценивать седла, просить покрутить в руках пищали и трогать кожаные нагрудники лошадей первой сотни.

— Чего это? — спросил дружинник, указав на незнакомый элемент седла.

— Упор для копья, применяется в таранном ударе тяжелой конницы, — ответил я.

— Андрей Васильевич, об упорах в грамотах ничего не было, — воззвал он к дьяку.

— Не было, — подтвердил тот. — Ежели не было, стало быть не учитывается, Гелий Далматович, — заявил, что доплачивать за упоры не собирается.

— Понимаю, Андрей Васильевич, — отмахнулся я.

Больно нужны мне эти гроши. Осмотр занял почти час, особо придирчиво — потому что платить положено больше — осматривали первую сотню. Дальше — проще, потому что укрепленные пластинами тегиляи и добротные кольчуги простукивать и оценивать «свежесть» заклепок не надо.

— Арматура добрая, пищали нового Мытищинского образца, — докладывал дружинник дьяку. — Копья как на подбор, древки у наконечников кожею укреплены. Сабли — вострые да крепкие, как воеводы нынче говорят — «единообразные».

Лучше о нас и не скажешь — стандартизация производству и войне люба.

— Записано, — заявил дьяк. — Служба полная. Жалование по первому и второму разряду. Шесть тысяч триста рублей, — взял типографически отпечатанную грамотку из двух блоков, вписал в оба сумму, расписался и зафиксировал печатью.

Далее — другая грамотка:

— По указу Государеву, за службу исправную и строй добротный хлебное жалование усиленное, пятьсот тридцать восемь тонн зерна.

Метрическая система в целом устаканилась. Народ «в голове» привычно мерит мир верстами да пудами, но весь документооборот уже привычного мне вида. Мне — удобно, государству — полезно, а другим придется потерпеть еще десяток лет, пока новые метрики не приживутся в головах.

— Зерна в Мытищах с избытком, — заявил я. — Благодарю Государя за милость великую да щедрость в скудные времена, и прошу у него милости не обременять меня телегами лишними.

Дьяк грамотку откладывать не стал, а записал в ней мои тонны и добавил печать «по воле получателя не выдано».

При помощи ножниц — нашей работы, по госзаказу с другой канцелярией бюрократам Государевым отгружается — он разрезал обе грамотки, протянул мне половину, и пододвинул свои половинки, учетную книгу, перо и чернильницу:

— Распишись, Гелий Далматович.

Я расписался, велел своим людям «делать че хошь, но вечером в Мытищи целиком уйти должны» и с Уразом, Шуйскими, малой дружиной и прилипшим ко мне Никитой пешком отправился «обналичивать» бланк.