Отступив на полшага, я изобразил растерянность, и уверившийся в правильном ритме и своей атаке Ураз попытался воспользоваться моей «ошибкой». Дождавшись, когда он начнет движение, я резко шагнул вперед, ломая его ритм, сорвав готовящийся удар и ткнув своим деревянным мечом в его корпус.

— Касание! — озвучил «судья»-Тимофей.

Мы разошлись, Ураз раздраженно взмахнул деревяшкой и попросил:

— Еще.

— Давай еще, — согласился я, встав в стойку.

В этот раунд пасынок был осторожнее, работал на дистанции и «целился» в укол. Академически пофехтовав пару минут, я снова сделал не технически правильное, а нужное прямо сейчас действие, вновь поразив корпус.

— Касание!

Ураз отступил на шаг, и, прежде чем упрямство на его лице вылилось в очередное «еще», я заявил:

— Подустал. На сегодня все.

Поморщившись, пасынок с поклоном поблагодарил «за науку воинскую», и мы пошли переодеваться при помощи слуг.

— Я недоволен тобой, сын, — начал я воспитание. — Ты работаешь мечом очень хорошо, но твой отличный для дел и жизни характер мешает тебе в бою. Бой — это не кто лучше овладел навыками. Бой — это умение применить их в нужный момент. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Я бьюсь слишком правильно, — буркнул Ураз.

Обида есть, но обида конструктивная, провоцирующая работу над собой.

— Верно. Понимание — это главное в любом деле. Оно у тебя есть, осталось лишь передать его телу, которое выбирает лучшее из того, что оно наработало за долгие годы.

— Я побеждаю всех, кто не был в настоящем бою, — заметил он важное.

— Потому что в настоящем бою тех, кто сражается правильно, быстро поднимают на копья, — улыбнулся я. — Там нужно уворачиваться, смотреть во все стороны сразу и сражаться не по науке, а так, как нужно. Это уже не тело с мечом, это — принятие сотен решений за долю секунды.

— Я хочу на войну, — тем же тоном, которым дети из будущего просили купить игрушку, заявил он.

— Так были же, — развел я руками, и, заметив, что пасынок надувается от «непонимания», вздохнул. — Понимаю твои чувства, Ураз. Мы — аристократия, а аристократия в эти времена, по общему мнению, должна махать железками на врагов. Прямо скажу: ежели захочешь в первые ряды войска в какой-нибудь битве угодить, я противиться не стану. Ты — взрослый, и своей судьбой распоряжаешься сам.

Ураз приободрился.

— Но прошу тебя услышать и подумать об ином, — продолжил я. — Ты знаешь латынь, русский, свое природное наречие и греческий. Ты обучен арифметике и много лет помогал мне и Климу с нашими делами. Твоя голова стоит очень дорого. Тех, кто умеет махать мечом или стрелять из пищали, всегда очень много, а тех, кто знает науки и понимает, как работает большое производство — крохи.

Я замолчал, и Ураз со смешанными эмоциями на лице склонил голову:

— Я запомню твои слова, отец. И подумаю над ними.

Мы переоделись и направились к дому. Ристалище — перед казармой дружины, и поэтому наши поединки смотрят многие. Это накладывает на меня ответственность, а Уразу — нервов и моральной дилеммы «стоит ли побеждать вожака стаи на глазах у ее членов». Это превращает наши тренировки почти в ритуал.

Каменная дорожка стелилась под ногами, крыши теремов приближались, а если посмотреть направо, можно увидеть золотые купола храма. Все дорожки, по которым я хожу, вылизаны до метафорического блеска: ни соринки, ни лишней травинки, все красиво и опрятно. Давненько приметив такую особенность, я начал регулярно менять маршруты, расширяя «Потемкинскую деревню» и не стесняясь с удрученным цоканьем языка наклониться за брошенной кем-то деревяшкой или другим мусором. Народ впечатляется и от этого старается. Это — наш общий дом, а в доме должно быть чисто. Сегодня сворачивать в стороны не стали, благополучно миновав терем Ураза и свернув в мой. Сегодня — семейный день.

Удивительно, но даже после пары спокойных, проведенных дома лет я переступаю свой порог с внутренним трепетом. Долго в этой жизни пришлось метафорически бомжевать да мыкаться, и пусть разум крепкий и опытный, тело со своими гормонами все равно реагирует на долгий стресс предельно оседлого человека, который даже туризм не шибко любил, и по миру катался по большей части из-за жены. Полезно кругозор расширил, но я мог это и на любимом диване через Интернет сделать.

Стол в горенке был уже накрыт. София и княжна Мария встретили нас с символическими поклонами и взяли на себя обязанность подать нам полотенца после мытья рук в умывальнике. Спасибо за заботу.

Маленький Андрюшка тоже был здесь — помыв руки, я поднял трехлетнего малыша к самому потолку, и он радостно рассмеялся, изобразив полет.

— Руки-то устали поди, — забеспокоилась София.

— Устали, — признал я и покружился, дав сыну полетать, а после поставил на ножки.

«Не уроню».

Ураз тем временем о чем-то тихонько говорил с Марией и закончил как раз когда я закончил веселить Андрюшку.

— А у Плошки щенки скоро будут! — заявил сын.

Сначала, как положено, «дудонил», потом начал говорить короткими словами, а теперь — во, предложениями шпарит, пусть и запинаясь, неправильно артикулируя часть звуков и порой неправильно подбирая слова. Хорошо и правильно развивается малыш, без гениальности и отставания — прости-Господи, но мне привычнее работать со стабильным, «крепко-средним», материалом — живым и не живым.

Я Плошки не помнил, у нас тут собак много.

— Это которая под сараем живет? — спросил, заодно ведя свою семью к столу.

— Да нет же! — всплеснул ручками Андрюшка. — Та — Ватрушка, а Плошка у произв… прозв… про-из-во-сенного крастела, где будка дружинная!

Со словом малыш не справился, но попытка хорошая и умилительная, а потому засчитывается.

— А, эта Плошка! — притворился я, усевшись за стол. — Как думаешь, сколько щенков будет?

Малыш потешно надулся от накала мыслей и принялся перебирать свои пальчики. Застольная молитва и еда никуда не денутся, поэтому торопить Андрюшку никто не стал, а, как и положено в такой ситуации, с улыбками смотрели на маленького математика.

— Столько! — решив схалтурить, он показал мне все пальчики.

— Отсель не видать, — заметил я.

Подумав, малыш неуверенно предположил:

— Восемь?

— А показал-то десять, — со смехом в голосе поправила София.

— Восемь или десять! — сориентировался Андрюшка.

Дети плохо удерживают концентрацию в этом возрасте, поэтому пока хватит.

— Молодец. Помолимся.

Помолились — Андрюшка путался, отставал, но старался — и я первый взялся за ложку. Зачерпнув щедро сдобренной маслом гречки, я подул — долго остывает, собака такая — и положил кашку в рот. Вкуснятина!

Следом за ложку взялся Ураз, потом — дамы и Андрюшка. Каша шла хорошо, а прилагающиеся к ней котлеты из «мясокрутки греческой» — еще лучше.

Обладающая ничем непримечательной внешностью, зеленоглазая Мария тихонько проявляла заботу о муже — подлила Уразу кваса и положила в его тарелку дополнительную котлетку, шепнув:

— Ты бился, и ты — мужчина, тебе нужно побольше мяса.

Когда первый голод был утолен, София пресекла попытку Андрюшки схватиться за пряник, когда котлета еще не съедена, и начала «разговор-приправу»:

— Дорогу у третьего ткацкого двора опять размыло. Гуляла там сегодня, мужики телегу выталкивали.

Хозяюшка моя.

— На Руси две беды — дураки и дороги, — ответил я классикой. — Василий знает?

Клим нынче «вручную» махину Мытищей контролировать не может физически, поэтому за дороги, как и за другие важные для нашей общей жизни частности, отвечает специальный человек.

— Отправила человека, — кивнула София. — Что за люди? Телегу толкают, в грязи возюкаются, а кому надо о сем не говорят.

Ключевой вопрос бытия!

— Долго люд переучивается по-новому жить — так, чтоб все просто работало как надо, норовят терпеть и замалчивать проблему, — объяснил я как смог. — Дай им время. И спасибо, что пригляд держишь.

— За своим смотрю, не чужим, — отвергла благодарность София.