— Венецианцы платят всем, — улыбнулся я и с поданной слугой Василием скамеечки забрался на коня. — И всем нужны их корабли, потому что даже в такие времена без торговли станет худо всем, — подождав, пока князь пристроит свою лошадку рядом, я увидел на его лице легкую скуку. — Но это к слову, — свернул с неинтересной гостю темы. — Поговаривают, дальше на юг Фердинанд пойдет, до Неаполя, и там у него с испанскими войсками под командованием герцога Альбы случится большое сражение.

— Не привезли тебе весточку о нем пока? — улыбнулся Курбский, кивнув вниз по течению.

Мытищинский канал ныне — одна из самых оживленных торговых артерий центральной Руси, и новости из большого и неспокойного мира я получаю одним из первых.

— У всех спрашивать велел, но покуда тихо, — улыбнулся я в ответ. — Параллельно контингенты из Австрии, личной унии Фердинанда, продолжают отгрызать Балканы у сломанных нами магометан. Белград, полагаю, ныне уже взят или сожжен, но и здесь подождать придется.

— Умен Фердинанд, не хочет собственных гугенотов походом на Францию злить, — заметил Курбский.

— Умен, — согласился я.

Под разговор о далеких далях мы доехали до моего терема и поднялись в горницу второго этажа позавтракать. В нос мощно шибануло сладкой сдобой, и княже, даром что немалое количество «разблокированных» наличием сахара блюд вместе с другими элитариями распробовать успел, интенсивно задышал носом.

Мы сели за стол, слуги налили нам в бокалы Иван-чая с травками, и принялись заносить тарелки. В первую очередь…

— Чего это? — зачерпнув белую густую массу, Курбский дал ей вязко стечь в тарелку.

— Каша особая, — не скрывал я. — Пшено мелется, мука уходит отдельно, крупные куски зерна по новой мелются, а то, что еще не мука, но уже не зерно, отбирается. При варке на молоке эти мелкие кусочки набухают в этакую кашу. Я называю ее «манной». Попробуй, только сверху, внизу остывать долго будет.

Князь, подглядывая за мной, соскоблил остывший слой ложкой и отправил в рот. Секунда, другая…

— И впрямь как манна небесная! — зажмурившись от удовольствия, вынес вердикт сладкой, щедро сдобренной маслом, кашке.

В мои времена манка была знакома каждому, и не всегда в хорошем смысле, а здесь и сейчас она — элитный в силу долгой сортировки дробленых зерен продукт.

Прилагающиеся к каше, смазанные растопленным с маслом сахаром булки князю тоже понравились, но их он и на пирах Государевых накушаться успел. Зато дополнение к булкам…

— Сие тож каша? — ковырнул Андрей Михайлович еще более однородную белую субстанцию в другой миске.

— Отчасти, — улыбнулся я, зачерпнул субстанции и принялся намазывать ею булку. — Молоко выпаренное с сахаром. Называю сие «сгущенное молоко».

Курбский отведал:

— Благодать-то какая!

Благодать и медленная, но верная смерть зубам. Я-то сразу после таких трапез зубы полощу и чищу, а иные так и ходят, остатки сладости с зубов слизывают. Не приживается чистка зубная несмотря на все мои старания и репутацию, не понимает смысла народ. Хорошо, что часть этого «народа» я могу тупо заставить. Например — всех учеников школ, и детско-юношеских, и «вечерних», для взрослых. И на производствах — после каждого приема казенной пищи приходится зубы чистить, иначе штрафы и социальное порицание.

Больше года уже душу отвожу — пеку, консервирую, плавлю да смешиваю. И перегоняю — спирт-то не только оружие бесовское, но и ценнейший для производств ресурс. Забавная особенность все-таки в человеке сидит: когда чего-то нет, оно как будто и нормально, но стоит тому же сахару появиться — всё, без него жизни уже и не мыслишь. Не хватало мне его, и, покуда не появился, я даже не понимал, насколько. Впрочем, вру — чем угодно занимался, кроме профильной «кондитерки» как раз из-за нежелания плодить компромиссные блюда, а теперь аж щурюсь от удовольствия, взбивая тесто и экспериментируя с начинками.

— Под тортик место осталось? — спросил я гостя.

— Под тортики твои, Гелий, уже вся Москва по второму брюху отрастила! — хохотнул он.

Раньше «пир Государев» в головах ассоциировался с престижем, красиво запеченными лебедями, рыбкой да хмельными напитками, а теперь — с многоэтажными, нежнейшими тортами. Неудивительно, что лицо князя несколько померкло, когда слуга Федор занес самый что ни на есть утилитарный, с тарелку диаметром и в пяток сантиметров высотой, покрытый сверху сгущенкой.

Когда торт разрезали, нашим глазам явились аккуратные, тонкие коржи. Это — уровень толковой домохозяйки, но мне и такому пришлось долго своих и Государевых поваров учить. Не потому, что глупы, а просто учились другому и иначе. Парадоксально, но логично — «с нуля» человека как мне надо выучить проще, чем «переквалифицировать» опытного местного кулинара.

Вкус…

— Ляпота! Даже в Сибирь уходить жалко, — пошутил Андрей Михайлович, запив кусок торта и сыто откинувшись на стуле. — Вижу теперь, отчего ты «кондитером» назваться норовил.

Именно! Какой «кондитер» без сахара? Так, баловство. А что до Сибири…

«В Сибирь сразу после похода» — это с учетом долгой передачи служебных и личных дел, растянувшейся до сего дня. Внесло свой вклад в задержку и накопление людей с ресурсами: до похода копили в основном последние, а после пункты приема добровольцев чуть не взяли штурмом толпы воинов, которые привыкли видеть в Курбском источник своей удачи. Столько людей «Сибирской военно-торговой компании» не нужно, и как только работающие в «приемниках» дьяки получили указание сократить поток, кадровый отбор установился сам: кто больше дьяку предложит, того в «сибиряки» и запишут.

Эпичные победы над соседями, слава и положение любимого (заслуженно любимого!) воеводы Царя — это все очень приятно, но выращенный в Дворовом инкубаторе Андрей Михайлович при всех своих великолепных стратегических и тактических качествах болен смертельной для такой должности болезнью: он не хочет воевать.

Не потому, что гуманист. Не потому, что моралист, или там хлеба́ сажать любит больше, чем мечом махать — нет, ему просто не нравится. Настолько, что за время знакомства мы не одну сотню часов вместе вздыхали о том, как не хочется переться куда-то за тридевять земель, чтобы доблестно рубиться с сильными врагами. Это последние пару походов мы легко обходились, но раньше-то было иначе. Но и слабаков лупцевать Андрею Михайловичу не нравится — князь грезит нехоженными тропами, таежными дебрями и славой первооткрывателя в чисто географическом смысле слова.

Татарва сибирская здесь так, что-то вроде приятной адреналиновой перчинки — оплошаешь, накажет больно, но плошать-то никто не собирается! Отборную тысячу своих людей, казачий костяк армии, Курбский гонял в хвост и в гриву все время после возвращения. Летом — по лесам скакали, отрабатывая стычки с татарвой, а по зиме раз в седмицу ночевали под открытым небом — экипировка позволяет, если хоть лапника под себя настелить, поэтому заболевших гнали в шею: людям со слабым иммунитетом в «костяке» делать нечего!

Цель похода — надавать по сусалам остаткам Белой орды, создать цепочку опорных крепостей и другую инфраструктуру, которая позволит Руси «стравить» избыточное демографическое давление к тому моменту, когда более приятные климатом территории Кубани уже будут заселены, а «бэби-бум» останется. Надолго планируем — так, чтобы потомки в какой-то момент нам сказали «спасибо» за предусмотрительность.

Интегрировать Сибирь в Русь целиком сейчас физически невозможно, поэтому князь до Тихого океана не пойдет — достаточно выбить агрессивную татарву из относительно ближнего Зауралья (бассейна реки Обь), а с договороспособной ее частью да тамошними аборигенами наладить торговлишку и сбор с оных налога пушниной. Пока — хватит, а потомки продолжат, в процессе обнаружив колоссальные залежи природных ресурсов.

— Без сладостей я тебя не отпущу, Андрей Михайлович, — улыбнулся я в ответ. — Щас рот прополощу, и приглашаю тебя на подарки для тебя приготовленные смотреть.