— Не выкручиваешь, — вынужден был признать Глинский. — Панцири те ж о четырех-пяти рублях идут. Нужно было в слободе твоей прикупить, — улыбнулся, показывая, что торгуется по большей части для удовольствия.

Знаю — денег у него много.

— Надо было мне поболее цену называть, — утрированно вздохнул я.

Посмеялись, и я вручил Глинскому пластину:

— Ты погляди, Иван Михайлович. Железо доброе, крепкое. Болта арбалетного не сдержит, но даже мои работники да крестьяне в тегиляях с этакими пластинами орду степняков вместе со мной и Данилой крепко держали, стрела да сабля пластины не берет. А главное — все они одинаковые, а значит заменить негодную можно быстро и легко.

Пока я говорил, Глинский крутил образец в руках — пытался согнуть (и получалось, это ж не арматура большого сечения, а относительно тонкая пластинка), стучал пальцем, разглядывал, но найти даже крошечный изъян не получилось. Его просто нету.

— И все ж дороги пластинки-то, — продолжил он торг другим способом. — Одно Дело Государево делаем.

— Не хошь — не покупай, — пожал я плечами. — Дело делаем одно, согласен с тобою. Не люблю, когда русичи помирают, люблю я их всей душой. Мог бы — всех бы в латы добротные одел, но нет у меня их столько, — развел руками.

Иван Михайлович задумчиво покрутил пластину в руках, покачался с ноги на ногу, повздыхал с видом «ух, капиталист проклятый!» и решился:

— Ладно! Сорок пачек пластин возьму, десяток панцирей, и наручей полсотни.

— Приятно иметь дело с людьми, для которых жизнь и здоровье людей важнее железа, пусть даже серебра, — улыбнулся я и протянул руку.

Глинский пожал, уточнив механизм расчета:

— Казну в поход малую взял, но тебе, Гелий Далматович, думаю, в походе серебро лишнее тож не к чему. Распоряжусь, чтоб в Мытищи привезли.

— Правильно думаешь, Иван Михайлович, — согласился я.

Руки разжались, и Глинский попытался выторговать чего-то сверху:

— Смотрю на брони сии, и глаз радуется. Хочу себе тоже колесо водяное завести теперь. Твои помочь смогут?

Заказ большой, как таковой мне нафиг не нужный, но репутационно полезный, а посему можно и выдать бонус:

— Нынче Мытищам все нужны, и инженеры — особо, — покачал головой. — По лету следующему пришлю Сергея тебе моего, он все посчитает, расчертит и за стройкою присмотрит.

Еще одно рукопожатие, многословная благодарность Глинского, и мы попрощались, разойдясь по делам: он дружину обновками радовать, а я — проверять «химические» телеги, чисто на всякий случай.

Запах гари мы начали чувствовать за полдня ходу до Чернигова, а ощущение «маленькой победоносной войны» растеряли еще три дня назад. Шутки, песни и разговоры стали тише и короче, но это, к счастью, касалось только элит — в богоизбранность своего лидера костяк армии верит свято, и до первого разгромного поражения продолжит это делать несмотря ни на что.

Приблизившись к Чернигову, мы увидели потерявший силу, но продолжающий подниматься к небу столб дыма и разоренный, обезлюдевший посад, где не осталось ни кур, ни коров, ни даже собак. Редкие клочья тряпья, брошенные и нарочно сломанные телеги, мусор и трупы в колодцах. Унесли да увели всё, что смогли, а иное сломали из злости или приказа. Акт устрашения, довершенный тем, что мы увидели с холма с видом на Чернигов. Того, что когда-то было Черниговом.

— Своих же людишек пожог пёс бешеный! — выражал негодование Иван Васильевич.

Каменные стены вокруг пепелища выглядели бесполезными и лишь усиливали ощущение трагедии. Каменные, почерневшие стены детинца, храмов и редких зданий торчали из углей и обгоревших кусков домов, а потемневшее золото куполов дополняло вызывающий тоску, горечь, апатию и опасение пейзаж.

Другая, рациональная часть мозгов тем временем восстанавливала картину случившегося. Жгли не факелами да стрелами — если бы было так, уцелело бы гораздо больше. Жгли тем, что накрывает собой большие площади. Жгли тем и так, что не требует отправлять солдат под пушки и защитников на стенах. Жгли горшками из катапульт. Жгли моим Огнем…

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не «моим» огнем, а своим, польско-литовским! Я здесь вообще не виноват! Это — неизбежная цена прогресса: когда появляется что-то новое, оно рано или поздно распространяется по планете.

— Помнишь Астрахань, Гелий? — повернулся ко мне Государь.

Едва удержавшись от того, чтобы вздрогнуть — слишком хорошо помню! — я ответил:

— Помню. Огнем жгли, горшки метали. Не утаишь шила в мешке, Государь, — склонил голову, но не виновато, а с уважением. — Тысячи людей огонь мой видели, сотни наблюдали его варку и собирали селитру. Вот это, — указал на пепелище. — Было лишь вопросом времени.

— Знаю — не стал бы ты секрет свой Сигизмунду открывать, — не стал винить меня в предательстве Иван Васильевич.

Следят за мной и видными людьми моими, узнали бы о контактах с поляками да литовцами, и тогда разговор сейчас был бы совсем иной.

— С Сигизмундом теперь биться интересней станет! — с демонстративной бодростью заявил Курбский. — Города жечь — не в поле сходиться. Мы-то горшки метать да с шаров сбрасывать уже добро умеем, а поляки — нет!

Не без оснований бодрится — опыт применения «вундерваффе» в полевых сражениях у нас накоплен изрядный. Полагаю, совсем скоро ни один военно-политический актор в Европе сидеть в крепости не захочет, а полевые сражения станут единственно возможным способом нормально подраться.

В город армия Сигизмунда не заходила, поэтому акт геноцида завершили не до конца. Ворота и стены никто не охранял, поэтому нам пришлось самим открывать окованные железом ворота. Въехав в город «малой дружиной» во главе с Государем, мы молча, под карканье пирующего на том, на что не хочется смотреть воронья, проехали по покрытым пеплом и дотлевшими углями дорожкам туда, куда звал не столько разум, сколько сердце — к главному черниговскому храму.

Государь спешился, следом спешились мы, «избранники». Батюшка Сильвестр, который начал молиться еще на холме, а закончил только сейчас, повинуясь жесту Царя подошел к закрытым дверям храма и задал страшный вопрос:

— Живые есть?

— А кто вопрошает? — раздался из-за двери мужской голос.

— Именем Государя Всея Руси вопрошаю, — заявил Сильвестр.

Спустя минуту тишины дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло худое лицо с мешками под глазами и опаленной бородой. Убедившись, что перед ним и впрямь Государь Всея Руси, он протиснулся в щелочку и закрыл за собой дверь. Одернув грязный, с опаленными рукавами подрясник руками со следами ожогов и отвесил земной поклон:

— Здравствуй, Государь. Прости, что не встретили как подобает. Собирались, но сам видишь, какую беду поляки проклятые с собою принесли.

Мягкий упрек в голосе и фразе почти не считывался — скорее усталость человека, у которого попросту не осталось сил кого-то обвинять. И усталость велика — слишком большие паузы между словами, слишком тих голос.

— Великая беда, — тихо, в тон ответил Иван Васильевич. — Кто ты, батюшка?

— Протопоп черниговский, — ответил тот. — Иоанн, Пахома сын.

— Сколько у тебя? — кивнул Государь на храм. — Еда? Вода? Одежа?

Иоанн ответил не сразу, а сначала покрутил головой вокруг с пустым лицом. Нету сил — ни горевать, ни радоваться.

— Почитай две сотни, Государь. Старичье, бабы, дети. Кто добежать успел и кого из домов ближних вытащили.

Протопоп на последней фразе машинально прижал к себе плотнее руки, которые еще помнят жар пламени.

— В иных храмах тож укрылись, — продолжил Иоанн. — В Борисоглебском, в Пятницком… — махнул рукой, свернув перечисление. — Где полсотни, где десяток, а где и того меньше. Камень спас. Дерево — нет.

Взгляд его остановился на покрытых золой обгорелых деревяшках дома, который когда-то стоял напротив храма.

— Накормить, напоить, обогреть, — велел не услышавший ответа на второй свой вопрос Государь.

И так понятно все.