Путь я коротал запугиванием младшего Захарьина неисчерпаемым списком проблем, от которых может загнуться старший:

— Лихорадка, заражение крови, от гнили, от столбняка, от истощения, от гангрены…

Большая медицинская энциклопедия — это главный сборник ужастиков в истории человечества!

И, само собой, высказывал недовольство их, Захарьинским, поведением:

— Дубы вы, при всей любви моей к вам, Никита, и лекари ваши такие же. Помнишь, сколько раз вы с Данилой от меня аки от мухи назойливой отмахивались?

— Помню, — вынужден был признать он.

— А теперича — вон, брат твой от собственного дубоумия помереть может, упаси-Господи!

Перекрестились.

— Сидел, терпел, показывал силушку духа богатырскую. Полвека прожил, столько всего повидал, а все туда же — со стойкой каменной рожей сидел да вытекал себе потихонечку.

— Данила — он такой, да, — со вполне понятной гордостью за старшего брата кивнул Никита. — А эти чего за нами поперлись? — с недовольством посмотрел в хвост нашей колонны.

Англичане тоже с нами увязались.

— А это я с ними про торговлишку поговорю, — объяснил я. — Много у меня диковин нынче, пусть посмотрят, так сторговаться проще будет.

— Данила помирает, а ты про торговлишку, — расстроился Никита.

— И ты когда помирать будешь, я про торговлишку думать буду, — пообещал я.

— Данила персты отдал за то, чтобы ты, Грек наш сердобольный, поменьше о Шуйских горевал, — напомнил он.

— И на стене мы с Данилой супротив всей Степи стояли, — кивнул я. — Все помню, Никита. Видишь же — к себе его везу, потому что в иных местах и впрямь помереть может. За все добро, что от людей к себе вижу, стараюсь добром и платить, да с прибытком.

Поняв, что перегнул, Никита поморщился, не нашел в себе сил извиниться и сделал вид, что ему срочно нужно о чем-то потолковать со своими дружинниками, отъехав от меня, чтобы не возвращаться до конца пути.

Доехали нормально, время от времени ослабляя Даниле жгут и давая крови немного вытечь и напитать уцелевшую часть руки. Перепуганная чем-то супруга встретила меня у входа в двухэтажное прямоугольное бревенчатое здание с табличкой «Поликлиника».

У нас везде таблички.

— С возвращением, любимый муж мой, — София как положено поприветствовала главу семьи поклоном, но на ее лице читались далекие от радости воссоединения эмоции. — Могу ли я поговорить с тобою?

— Привет. Потом, надо Данилу спасти, — спускаясь с лошади, ответил я. — Ступай в терем, об ужине нам с Никитой и англичанами позаботься.

Патриархат, если ты мужик, штука прекрасная — жена поклонилась и покорно ушла в терем заниматься своими обязанностями, не став компостировать мне мозги прилюдно. Но не обольщаюсь — объясняться придется долго и не один день. Если, конечно, грубой физической силой не убедить помолчать, но это точно не ко мне.

Благодаря ушедшему вперед гонцу, сменившему в середине пути лошадь на предусмотрительно мной размещенной с благословления государственного аппарата почтовой станции (скоро и трактир к ней пристроим, маршрут будет не сильно длинный, но многолюдный, как минимум покушать русичи с удовольствием будут останавливать — кухня-то «греческая», особо вкусная), к приему пациента все было готово. Одетые в белые халаты изумляющего средневековых русичей образца врачи малой квалификации аккуратно уложили Данилу на носилки и потащили внутрь.

Внутренние помещения качественно побелены во славу стерильности. У входа обязательно нужно переобуваться в чистые, после каждого использования стирающиеся тапочки. Запах еще хуже хлорки: смесь щелока, спирта и уксуса.

Длинный коридор с накрытыми белыми тряпицами скамейками и двери по обе его стороны. Ну поликлиника! Посетителей встречает гардероб, открытый даже летом. Сидят здесь двое: крепкая пятидесятидвухлетняя старушка Матрена и десятник Василий. Цель последнего — заставлять посетителей надевать выдаваемый Матреной халат и снимать грязные шмотки. Должность считается очень почетной: услугами поликлиники успела воспользоваться не одна сотня человек, и все понимают, насколько она важна.

Пока Данилу несли по коридору в «неотложную хирургию», я, остановив Никиту рукой, объяснил:

— Дальше в пылище и грязище нельзя, пойдем переоденемся, — и повел младшего Захарьина в служебную дверь в раздевалку для «випов». — Верхнее сымай, исподнее можно оставить, — добавил инструкций и принялся переодеваться сам, в белые штаны и белую рубаху с белой же шапочкой и медицинской маской.

— Чудно́, — растерявшийся от удивления и уставший после долгой скачки, сдобренной «скачкой» эмоциональной Никита не нашел в себе сил перечить и открыл украшенную серебряной вязью (для «випов» же!) дверь дубового шкафчика.

Переодевшись, мы отправились вдоль коридора. Никита хотел побыстрее, но я придержал его за руку:

— Зачем у лекарей над душою стоять? Не спеши, дай им сделать свою работу. Лука Савельевич — одна из удачнейших моих находок. Настоящий самородок из Пскова. Он был хорош уже тогда, когда мы познакомились больше года назад. Он ходил со мною в поход и сохранил жизни и конечности сотням людей.

— Лишь бы Данила не помер, — с трогательной надеждой вздохнул Никита.

— Но Лука Савельич только помогает, — продолжил я. — Заниматься рукой Данилы будет Семен Андреевич. Он до Царьграда не ходил, а сначала в старом моем поместье трудился, а затем — здесь. У нас лесопилки, лесоповал, плотницкие работы да кузнечное дело. Представь, сколько обрубков перстных ему врачевать пришлось?

Кивком дав понять, что способен колоссальный опыт Семена Андреевича представить, Никита заметил и прочитал табличку:

— «Родильное отделение». Бабки-повитухи там?

— Пяток есть, но они не «бабки», а дамы средних лет, — ответил я. — И роды они не принимают, а заботятся о новорожденных в соответствии с инструкцией. Роды мужики-лекари принимают.

— Срам какой! — проявил инерцию мышления Никита.

— Срам Господь простит, а когда бабы не дома, с повитухами рожают, а здесь, в отделении родильном, под приглядом нормальных лекарей и в чистоте, матерей и младенцев мрет сильно меньше, — объяснил я. — Наблюдения мы вели, начали еще там, в посаде монастырском. Продолжили здесь, в деревнях. Страшная очень картина получилась, Никита — от трети до половины деток мрут и до годовалого возраста не дожив. В основном — в первые после родов месяцы. Матерей родами поменьше помирает, из сотни две-три, но и это многовато. «Родильное отделение» наше — настоящее чудо. Здесь на свет появилось уже сорок три человечка. Умер, Царствие ему небесное, — перекрестились. — Один, потому что не доносила его мама, на шестом месяце разродилась. Еще трое померли потом, слабенькие были. Ежели такие роды, как в нашем отделении, по всей Руси развернуть, держава получит колоссальный прирост новых крестьян, солдат и ремесленников.

Потребителей, которые очень нужны в том числе и лично мне. Увы, природу на нынешнем уровне развития медицины даже с моим участием не обманешь, продолжат слабенькие младенцы от микробов да инфекций помирать, но даже банальная стерильность при родах позволяет отвесить естественному отбору нехилый пинок.

— Супруга твоя, полагаю, после возвращения из похода непраздна стала? — спросил я.

— Как у всех! — хохотнул Никита. — Понял тебя, Гелий. Привезу Людмилу сюда, ежели позволишь.

— Не «позволю», а буду очень рад, — улыбнулся я. — Горько это, когда едва зажженное пламя жизни первый же сквознячок гасит. Хочешь зайдем ненадолго?

— Очень горько, — признал Захарьин и ответил на мое «зайдем» действием, взявшись за дверную ручку родильного отделения. — Да нет греха в младенцах, прямо к Господу уходят, слава Богу.

Перекрестились и зашли. Родильное отделение включает в себя несколько помещений. Первое, понятное дело, «рожальня». Второе — маленькое «общежитие», где мамы с детками проводят первые, самые опасные дни, под наблюдением лекарей. Третье — небольшое, с вечно кипящими котелками, там обрабатывается и хранится инвентарь.