Венчает парадный костюм само собой шуба. Здесь выделываться себе дороже — не для понта единого она, а для выживания. Длинная, защищающая от ледяных среднерусских ветров и ноги. Пошита из соболей, и стоит как четыре теплицы. Жаба душит ужасно, но нельзя мне более уважаемых людей в волчьих шкурах встречать, вызывающе не по рангу оно, могут и обидеться, а мне проблемы совсем не нужны. Чай не в колодках ходить приходится, а в теплых и приятных мехах — совру, если скажу, что мне это неприятно.

— Вот теперь перед собою Палеолога вижу, — похвалил мой наряд Данила Романович, когда я встретил его у ворот поместья.

Мог бы и не встречать, но гость званый, желанный, и многое для меня сделал — не сломаюсь же от маленькой демонстрации моего расположения?

Раскланялись, на правах старых приятелей обнялись, и я с улыбкой парировал:

— Ты лучше на поместье смотри, Данила Романович — вот оно, в отличие от меня грешного, великого внимания и оценки строгой требует.

— Посмотрим и поместье, Гелий Далматович, — хохотнул гость, и я провел его в ворота.

Вся «Данилова сотня» у нас не поместятся, поэтому следом прошло два десятка человек — пятнадцать охраны и пятеро слуг. Из транспорта — две телеги, одна гружена добром Данилы, а вторая…

— Подарки тебе от Государя, меня и других уважаемых людей, — проследил мой взгляд боярин. — Особо — от Алексея Александровича, я тебе портрет дочери его в середине февраля присылал.

Ух, портреты современные… В мои времена любой школьник, который пару-тройку лет проходил на профильные кружки при художественной школе, убрал бы почти всех здешних мастеров одной левой и не особо напрягаясь. Ладно, насчет «почти всех» сильно преувеличиваю — элитные отцы доченек «на выданье» платят за портреты огромные деньги лучшим, но фотографическим сходством там и не пахнет. Какое-то впечатление составить можно, но…

— Помню Софию Алексеевну, — кивнул я. — Щеками румяна, бровями черна.

— Так что, можно сватать начинать? — подсуетился Данила.

— Еще подумаю, Данила Романович, — обломал я его. — Сам понимаешь — на всю жизнь себе жену выбираю, дело очень серьезное.

— Да чего там выбирать, хоть любую бери — бабы как бабы, характером кротки, статями пышны, за каждой приданное достойное, — пробурчал боярин. — Шибко тянуть станешь, пойдут слухи нехорошие — мол, совсем тебе бабы русские не любы, а надо тебе магометанку.

— А то и в содомиты запишут, — поддержал я разговор.

— Хуже этого ничего быть не может! — признал Данила. — И вообще — где это видано, чтобы в поместье ни единой бабы не было? Маются мужики, кровь у них без баб дурнеет, а те, кто женатый уже, и вовсе на два дома живут, да деток родных толком не видят.

— Как раз к этому готовимся, — признался я. — Зимой трудно было, пока обжились, пока то да се, а теперича, по теплу, и семьи работников перевозить сподручнее, и в шалашах да под навесами покуда жилье не выстроим нормальное пожить смогут. А вот чего с бабами для других делать — не знаю, в окрестностях девок на выданье не больно-то много.

— А зачем тебе чего-то самому делать? — удивился Данила. — Ты разреши, они живо сами себе баб найдут. Главное к работе пристроить — богато твои работники живут, и сами семейства свои прокормят, да без дела человеку сидеть не пристало.

— Согласен с тобою, о работе в первую очередь думаем, — кивнул я.

— Видно сие, — поверил мне боярин. — За зиму одну лишь этакую слободу отгрохать не каждый сможет.

— Каждый, у кого денег много и могущественный знакомец в Москве есть, — скромно заметил я.

— Не скажи, — продолжил гость меня хвалить. — Иному ни деньги, ни знакомцы не помогут, а лишь в голову ударят гордынею большой, спустит он все на пустяки бренные, по миру и сам пойдет, и людей своих пустит, а то и вовсе играть да пить страшно станет. То, что не таков ты, сразу я видал Гелий Далматович — эвон как ладно у тебя всё, плетень к плетню, домик к домику, и самую реку себе даже на службу поставить умудрился. Многое про тебя на Москве нынче рассказывают, и вижу — не всё врут.

— Чудеса поди обещали? — улыбнулся я.

— Напротив — домишки плохонькие да нужду великую, — хохотнул боярин. — В Греции-то поди поместья другие, и управлять им ты, сам говорил, не учился никогда.

— Ежели в одном месте хорошо труд людской наладить умеешь, справишься, пусть и не сразу да с ошибками, и в других, — пожал я плечами. — На многие свершения да благодеяния люди способны, главное — направить их труд туда, где от него польза наибольшая прибудет. Вот, кстати, изба испытательная, где станок наш ткацкий никак не заработает…

Под экспресс-экскурсию мы добрались до усадьбы, и я провел Данилу с его слугами и багажом в гостевые покои терема. Эффект жилище мое произвело ожидаемый — важный государственный деятель завороженно крутил головой и не стеснялся пошире открывать рот от удивления.

— Мастера мне своего дашь? Терем свой перестроить хочу, — совсем не удивил он меня просьбою.

— Обсудим, — кивнул я. — Лучше про Государя расскажи — порадовали ли его поделки наши?

— Потом, — пообещал Данила. — Не гоже о Государе вот так, с порога да на ходу.

— Твоя правда, — признал я важность темы.

Переодевшись, мы с Данилою и элитой поместья — Клим, Сергей, мой Тимофей и начальник дружины моей, сорокалетний, крепкий несмотря на обильно рассыпанную в бороде и волосах проседь, страшнючий в силу шрамов на роже, несколько неловко себя чувствующий стоя ногами на земле из-за трех отсутствующих на правой ноге пальцев, ветеран воинского дела Средневековой Руси по имени Дмитрий Иванович.

Напитки нынче представлены тремя сортами меда, квасом на изюме и иноземным винцом. Я пить не собираюсь, а мужики употребляют очень умеренно и разбавленное, ибо грешно оно, а вред для здоровья ощущается даже интуитивно.

— Великую радость ощущал я пир сей скромный приготовляя, друзья мои! — на правах хозяина заявил я, подняв чашу с «ореховым» медком. — Как хозяин сего поместья, счастлив видеть я в гостях самого Государева Дворецкого! — салютнул Даниле. — Смею надеяться, что не оскорбили взора твоего немощностью труда нашего.

— Ежели это «немощь», то крепости и вовсе в мире нашем не сыскать! — заявил гость.

— Похвала такого человека как ты, Данила Романович, дорогого стоит. Знаю — Климу да Сергею она приятна не меньше, чем мне.

Мужики покивали.

— Выпьем же за встречу сию радостную да процветание — наше, и всей Руси!

Выпили и начали кушать под направленную на знакомство Данилы с Климом и Сергеем неспешную беседу. Первое блюдо представляет собою «тройную», из стерляди, судака да налима, наваристую уху, щедро сдобренную пряными травами во главе с укропом.

Отведав ушицы, довольные мы поотдувались, охладились свежей порцией напитков и перешли ко вторым блюдам под рассказы Клима и Сергея о преодолении первых трудностей на пути основания поместья. Фаршированный полбою запеченный в печи с яблоками и печенью гусь великолепно сочетался с закуской в виде брусники, а пирог с капусткой, грибами и той же полбой заполнил в наших желудках ровно столько места, сколько потребно для «заедки» — сиречь десерта из протертого с медом творога с орешками.

— Ух, уважил, Гелий Далматович! — ослабив поясок, откинулся на стуле красномордый и довольный от пиршества боярин. — Всякое за жизнь свою едать доводилось, от коры древесной до яств заморских, но такого — никогда!

Льстит, но от души и без вранья — конкретно таких и вот так приготовленных блюд и впрямь не едал, а о вкусе и личных предпочтениях речи не было.

— Спасибо, что рецепты повару моему прислал, — добавил Данила конструктива похвале. — Ко мне и ранее в гости многие напрашивались, а ныне и вовсе отбоя нет. Но воруют блюда, псы — и со стола моего, и с трапез самого Государя.

Последнее предложение добавило мне авторитета в глазах подчиненных, и, еще немного посидев, мы с Данилой выпроводили лишних и переместились на диван у печки. Полешки уютно трещат, за окном садится тусклое ранневесеннее солнышко, животы набиты вкуснятиной — уютно и приятно. Боярин, уже успевший немного разобраться в моем скажем так «подвижном» характере, разговора начинать не спешил. Немножко стебет, но я не обижаюсь — «молод еще»: