Капитан Седрик и те, кто имел право знать. С Седриком пришли несколько тэнов, которые много лет были со мной и знали, как выглядит королева Виктория. Со всех мне пришлось взять клятву, иначе Джон был бы прав, что всё то, что они натворили, было зря.

После я сходила проверить, как разместили леди Викторию, которую теперь все называли леди Мария. Ей было непросто, шёл последний месяц беременности, и ещё она устала после перехода. Да и условия в монастыре были не такие комфортные, как у них в доме.

Она всё ещё не понимала, почему всем пришлось бежать. С ней было трое служанок, кухарка, молодой англичанин, который привёз детей, оказавшийся их гувернёром. Но что меня поразило больше всего, мне показалось, что она не сильно расстроилась, что Джон не смог приехать.

Я чувствовала, что время утекает, как вода сквозь пальцы, нужно было срочно заниматься тем, что может остановить распространение эпидемии, но не выяснить как она, не нужно ли что-то беременной женщине, детям, я не могла.

Виктория обрадовалась, увидев меня. — Я думала, ты больше не придёшь, Маргарет, — сказала она, не смело улыбнувшись.

Мне улыбаться не хотелось, поэтому я сказала, как и было, не думая о том, чтобы кого-то щадить: — Я бы и не пришла, но я взяла на себя ответственность, взяв вас с собой, и теперь буду нести её до конца. — В твоём голосе мне слышится упрёк, — сказала Виктория, и добавила странное, — но ты не знаешь всего. — Мне не нужно знать всего, — несколько резко сказала я. — Я вижу, что происходит, и что вы сделали с моей жизнью. — А разве плохая у тебя жизнь? — спросила Виктория, слегка прищурившись, и я подумала, что не стоило вступать в спор с беременной женщиной, но Викторию уже несло. — Тебе ли жаловаться? Тебе не пришлось никуда бежать, не зная, что будет дальше, оставив мужа в полной неизвестности и подозревая, что ты больше его никогда не увидишь. Скрываться месяцами, не выходя из дома...

— Мне что, тебя пожалеть? — спросила я, решив, что резкость поможет прервать этот «поток сознания». — Не надо меня жалеть, — сказала Виктория, и тон у неё был обиженный, — но я хотела бы, чтобы ты знала, что это тоже очень непросто.

Она замолчала, и я уже собиралась облегчённо выдохнуть и попрощаться.

— И даже здесь нет мне покоя, — сказала Виктория, поморщилась, и положила руку на живот. — Только я подумала, что обрела дом, в котором можно будет жить, сад, в котором можно будет гулять, как появляешься ты, а вместе с тобой приходит болезнь.

Я смотрела на эту женщину, и не могла понять: она что, меня обвиняет в том, что её счастливая жизнь разбилась? — Виктория, прости, у меня нет времени на разговоры. Если у тебя нет просьб или вопросов я, пожалуй, пойду.

И я уже собралась уходить, как тут снова меня осенило, что я забыла уточнить то, что меня волновало: — Скажи, Виктория, тебе совсем не жалко Джона, а если он умрёт? — Почему, — сказала Виктория, — жалко. — А почему ты не спрашиваешь, как он? Почему ты не настаиваешь на том, чтобы мы снарядили людей, чтобы его проведать?

Виктория замолчала. Через несколько мгновений она произнесла: — Джон много сделал для меня и моих детей.

Я выразительно посмотрела на её живот. — Но всё не так, как кажется, Маргарет, — сказала Виктория.

Я не любила загадок. Мне и так хватило того, что произошло много лет назад, когда оказалось, что я похоронила мужчину, который в это время спасал другую женщину. — Прости, Виктория, — сказала я, — я не собираюсь разгадывать загадки. У меня действительно мало времени, нужно подумать, что может спасти людей от нашествия этой страшной болезни. — Мне скоро рожать, — сказала Виктория, которую, конечно же, впрочем, как и многих других волновало только собственное благополучие. — Ты же поможешь? — Здесь со мной Джаббир и Зиля, поэтому не волнуйся, — сказала я, — роды мы тебе обеспечим.

И если вышла я от Виктории в каких-то странных сомнениях, то уже через несколько минут они рассеялись, потому что их заменили совсем другие мысли.

Мне нужно было выяснить, что произошло с Винацио Дандоло. Я испытывала угрызения совести, что уехала из города, так и не заехав ни к нему, ни к Скорци.

С этим я пошла к секретарю императора, через которого мы общались с его императорским величеством, и я спросила, как передавать информацию в город.

Оказалось, что информацию передают через крайний пост.

Я написала и Винацио, и Скорци, чтобы они максимально постарались не выходить из домов, не общаться с людьми, пообещала прислать список трав для окуривания помещений. Написала про кипячение воды и гигиену. Такие же инструкции были отправлены наместнику императора, и в приказе императора было передать это как приказ во все дома.

Я предполагала, что в основном это получат представители знати и церкви, но это уже было лучше, чем ничего.

Мне нужен был кто-то из Аббасидов. Как найти такого человека в Константинополе — я не знала и ругала себя, что не озаботилась этим раньше.

Я хотела послать сообщение в Шотландию и в Кардиф, и, если вдруг болезнь всё-таки достигнет берегов Англии, чтобы они знали, что надо делать.

Я даже рассматривала вариант, чтобы спуститься с горы самой, но был риск, что вернуться мне не разрешат. Да и остановить распространение эпидемии и сделать хоть какое-то лекарство, кроме меня, вряд ли кто-то бы смог.

Джаббир сказал, что у монахов есть птицы, это мог быть выход, но я не знала, кто из аббасидских купцов есть в городе.

Но мы всё же отправили нескольких птиц, в надежде, что информация дойдёт до того, кому она предназначена. Также по моей просьбе секретарь императора передал приказ наместнику, найти аббасидского купца и передать тому письмо от Сияющей. Письмо писали вместе с Джаббиром, поэтому я не сомневалась, что, если оно попадёт в руки кого-то из аббасидских купцов, оно будет отправлено.

Время летело с огромной скоростью, мы с Джаббиром почти не спали, но уже через неделю у нас была отработана технология окуривающей дезинфицирующей смеси. Мы перепробовали много разных растений, не все были доступны в больших количествах, поэтому смеси получились разные, но я надеялась, что все они будут хоть как-то эффективны.

Мирт рос в больших количествах, и сосна, шалфей; меньше было багульника, поэтому он входил не во все смеси. Дым получался ядрёным, и я понимала, что это не сильно полезно для лёгких, но, взвесив риски от распространения болезни и вдыхания дыма, решила, что риск от дыма гораздо меньше.

К изготовлению смеси привлекли монахов, и теперь и внутри монастырских стен, и даже неподалёку всё пропахло травой, которую беспрестанно сушили на печах и перетирали в порошок. Но этого было мало, и мы взялись за мыло и мазь.

Я хоть и была знакома с химией, но всё больше для своего мясного производства. Конечно, я помнила, что от чумы не было спасения, но мне пришло в голову, что ихтиоловая мазь, если и не излечит, то теоретически может помочь, и мы с Джаббиром, параллельно с выстраиванием лаборатории, начали пытаться её получить.

Очень не хватало перегонного аппарата, но здесь его получить не было никакой возможности, потому что в монастыре не было стекольного производства; хотя в Византии были умельцы, всё упиралось в нашу изоляцию и время. Пришлось приспосабливать то, что нашли. И я ещё раз поразилась, что при полном отсутствии всего, но имея желание выжить, мозг человеческий способен на многое.

Так мы с Джаббиром собрали перегонный аппарат для получения спирта. Из каких-то трубочек, и медных чайников, имея керамические горшки, мы всё же получили спирт, пусть и не лучшего качества.

Но для того, чтобы получить ихтиол, нам нужны были совсем другие способы, надо было как-то растопить «чёрную смолу». Её принесли монахи, они использовали порошок из этой смолы для лечения ран, и я с огромной радостью поняла, что это сланцы*, и что, если у нас их много и мы сможем из них выделить ихтиол, то мазь для заболевших у нас будет.

(*В 1880–1881 немецкий химик и врач-дерматолог в лаборатории получил ихтиол, применив сухую перегонку тирольских горных смол.)