Марун прав. Она обязательно нападет.

Лука справился с коржами просто отлично для новичка в десертах, и я взялась за крем. Вскоре торты были готовы и отправились в холодильник. Я наладила уже привычное и обожаемое суфле с питахайей и манго, а потом принялась готовить черничные кексы. Мое счастливое блюдо, куда ж без него.

– Сильно давит? – спросила я.

Лука, который нарезал заготовки для салатов смертоносными пиратскими движениями ножа, пожал плечами.

– Чувствуется, да. Неприятно. Но не мучительно.

Взмах ножа отправил колечки красного лука в отдельную миску, и Лука сказал:

– Надеюсь, это ненадолго.

– Марун сейчас предположил, что такой бывает детская магия, – поделилась я.

Лука бросил помидоры в бурлящий кипяток, подождал, прищелкивая пальцами, и, вынув, принялся их чистить от кожицы.

– Ну не знаю. Я в детстве не так колдовал. – Он прищурился и улыбнулся. – Делал так, что мидии жарились без огня. Яблоки с дерева падали прямо в корзину. Птиц лечил. Отец вообще думал, что я не ведьмак, а блаженный. Дурачок. – Он смахнул нарезанные помидоры в другую миску и добавил: – Мальчишки в поселке кошку поймали, мучили ее, а я отбил и раны ей заживлял. Ревел, помню, ужасно… Ну вот кто, кроме блаженного, так сможет?

– Не знаю, – честно ответила я. От истории с кошкой хотелось плакать. – Хороший человек сможет?

– Потом решили, что я все-таки ведьмак, – усмехнулся Лука. – А ведьмак и хороший человек – это две большие разницы, как говорят в Хавтавааре.

Какое-то время мы молчали. Было видно, что воспоминание затронуло Луку сильнее, чем он ожидал.

Я отправила кексы в духовку и спросила:

– А это может быть безумец? Как считаешь?

– О да! – усмехнулся Лука. – Она выступила против Саброры, и сразу видно, что это месть. А раз так, то да, никем другим она быть не может.

Саброра действительно пришел меня встретить – вошел в зал, опустился за свободный столик, сняв шляпу, и я заметила, что он выглядит усталым.

Лука, который уже собирался снимать кассу, предложил:

– Может быть, кофе?

Саброра посмотрел на него тем взглядом, за которым обычно следует предложение предъявить документы – пока еще предложение, а не приказ. Лука пожал плечами: нет так нет.

Витрина для десертов была пуста. Когда я переоделась и вышла в зал, Саброра поинтересовался:

– Смотрю, дела идут неплохо?

– Дела идут отлично. – Я протянула ему коробку с ананасным тортом и на всякий случай постучала по столу, чтобы не сглазить. – Завтра будет манговый чизкейк, Марун привез просто потрясающие фрукты.

Девушки Марнахена обожали чизкейк – легкий, свежий, почти без вреда для фигуры. Да и готовить его было не то чтобы сложно.

К нам сегодня пришел вихрастый долговязый паренек по имени Сандро – Лука нанял его официантом, – и я смела надеяться, что с ним нам станет легче с таким-то наплывом клиентов. Одним словом, дела ладились, и если бы не ведьма, то все было бы чудесно.

– Знаете, мой поставщик фруктов предположил, что такое колдовство свойственно детской магии, – сказала я, когда мы вышли на улицу.

Саброра скептически посмотрел на меня. Хмыкнул.

– Твой поставщик – это Марун ибн-Анвари, зарегистрированный ведьмак? – уточнил он и, когда я кивнула, презрительно процедил: – Ни один ребенок не создаст такое заклинание. Тут даже не все взрослые справятся.

– Да, мы тоже так подумали, – поддержала я. – Энцо, а это может быть душевнобольной? У сумасшедших есть своя магия?

Какое-то время мы шли молча. Сумерки, подсвеченные далеким золотом уходящего солнца, казались мягкими и уютными. Обычный летний вечер: люди гуляют по улицам приморского городка, где-то вдалеке играет оркестр. И я подумала, что вчера Саброра привел меня посмотреть на танцующих золотых рыбок не просто так. Он теперь видел во мне человека. Возможно, не понимал этого до конца, но видел. И я приносила ему десерты потому, что Саброра давно перестал быть для меня пугалом в окошке.

Мы оба были людьми. Пусть очень разными, пусть наша природа делала нас врагами, но мы оба шли к тому, чтобы искать сходство, а не различия. Возможно, за это надо было сказать спасибо ведьме, которая запечатала мою магию.

– Ряд ученых считает, что магия – это и есть безумие, – ответил Саброра. Сейчас, в сумерках, с коробкой с тортом в руке, он выглядел не инквизитором, а обычным курортником, который весь год откладывал деньги, чтобы отдохнуть у теплого моря. – А психиатры по всему миру замечали, что их пациенты, которые не были ни ведьмами, ни инквизиторами, способны на некое искажение мира. Знаешь, как говорят: если работаешь с безумцами, то невольно нахватаешься их безумия.

– Никогда не встречалась с психиатрами, – призналась я.

Саброра устало усмехнулся краем рта.

– Мой отец был уважаемым психиатром. Энрике Леонардо Саброра, доктор медицины. У него была своя клиника. Сейчас там другой директор, но она работает.

Чувство, которое шевельнулось у меня в груди, было похоже на дальний отблеск понимания. Мне казалось, что я стою, протянув руку, и истина приплясывает над моей ладонью словно золотая рыбка.

Вспомнился портрет, повернутый лицом к стене, и я спросила:

– Он не пытался лечить вас перед тем, как проклял?

Саброра остановился, и я прикусила язык, вспомнив, как он приказывал не задавать лишних вопросов. Сейчас он смотрел так, словно собирался надавать пощечин или надеть коробку с тортом мне на голову. В его глазах дымилась такая ярость, что я невольно сделала шаг назад. А за яростью плыла боль – настолько сильная, что мой страх сменился жалостью.

Мы снова пошли по улице. Саброра молчал, сжимая и разжимая в кулак правую руку. Нет, я не хотела думать о том, что он собирался меня ударить.

– Мы, кажется, договорились, что одна несносная ведьма не станет задавать лишних вопросов, – процедил Саброра.

– Так он лечил вас, – не сдавалась я, наплевав на чувство самосохранения, которое орало во весь голос, приказывая мне заткнуться, – когда вы обнаружили в себе свои способности?

Саброра не ответил, но я давно поняла, что отсутствие ответа – это тоже ответ. Значит, отец лечил его. Пробовал изгнать из сына то, что делало его инквизитором, и, видно, допробовался до чего-то очень плохого.

Мы вошли в ворота, прошли через сад, и Саброра устало опустился на скамейку. Постояв рядом, я тоже села.

И тогда он произнес:

– Ты читала что-нибудь о клиниках для душевнобольных?

Конечно, я читала. Иногда о них писали в газетах, как правило, с бравурными восклицаниями и восторженными рассказами о том, как обливание ледяной водой улучшает состояние пациентов.

– Читала, – ответила я и призналась: – Мне кажется, это жуткое место.

– Верно. Мой отец держал меня в своей клинике полгода.

Я ахнула. Зажала рот ладонью. У меня в голове не укладывалось: как отец мог запереть своего ребенка в таком месте? За что? Просто за то, что он родился тем, кем родился?

«А за что тебя преследовали и хотели отдать на корм свиньям? За что Луке жгли руку на медленном огне? – ожил внутренний голос. – Не за ваши дела – за вашу суть. Ты прекрасно это знаешь».

– Мне очень жаль, Энцо, – с искренней горечью прошептала я.

Погладила Саброру по плечу, и он не отстранился, не оттолкнул меня. Кажется, сейчас ему хотелось говорить о том, что жило во тьме его прошлого.

И я предложила:

– Расскажите мне все. Вам будет легче, вот увидите.

Саброра устало усмехнулся.

– Мне уже никогда не будет легче, Эрна. Потому что есть слишком тяжелые увечья, которые никогда не залечиваются до конца. – Он провел ладонями по лицу и вздохнул. – Отец привез меня в клинику сразу же, как только стало ясно, кто я. Тогда мне было двенадцать, я с отличием закончил среднюю ступень в школе Святого Маркуса и хотел идти в юридический класс. Знаешь, все это открылось совершенно неожиданно: какая-то ведьма отвела глаза покупательнице в мясной лавке и стянула ее кошелек, а я просто выбросил руку вперед, и она окаменела.