*

Дрянной вечерок на захудалом космическом теле «Арсенимум-4», превращённом в базу космодесантной дивизии «Caput Mortuum». Все кто шалят на лунах Платинума, возвращаются для промежуточной рекреации строго сюда. Здесь их ждут врачи, кабаки, санаторный корпус — всё под отдельными силовыми куполами, ведь ошмётками атмосферы «Арсенимума-4», мягко говоря, не надышишься.

Зато в подвергнутом деароматизации искусственном воздухе под куполом — точно нечему пахнуть. Нечему, однако... В общем, капрал Шварцкопф даже тут принципиально не снял шлема. Сидел, отстранённо рассматривая своих хмелеющих подчинённых из-за непроницаемого тонированного стекла — и даже не прикасался к рюмке флотского скотча, привычно поставленной перед ним за счёт заведения.

Хотя горячительного, признаться, капралу всё же хотелось. После сегодняшнего без лошадиной дозы алкоголя расслабиться невероятно. Эти мертвецы сущие хитрецы — всегда готовы свистнуть твоё спокойствие. Кстати, одна стюардессочка — из тех, на космодроме, была ничего, симпатичная. Чем-то даже напоминала Нэнси, но точно не она. Захотелось даже отрезать её голову на память, но некуда было взять. К тому же — всё равно ведь завянет. Никакие головы не вечны, как бы красиво они ни выглядели в недавно срезанном букете.

Капрал сидел, погружённый в свои мысли, и никто его благоразумно не трогал. Сидел, пока выскочка Фрэнки не стал похваляться, что всех присутствующих в баре запросто перепьёт. Всех — это значит, и своего капрала? Перепьёт — это значит и перетрахает? Нет, проглотить уж такое для авторитета совсем обидно!

— Сморчок! — взревел Шварцкопф так, что барные зеркала вздрогнули, а стеклобутылки зазвенели. — Ещё не родился тот, кто перепьёт твоего шефа!

В один поворот он сорвал с головы шлем, и тут глотки всех, кто случился в баре, исторгли единодушный вопль. Они тоже, наконец, ощутили этот дерьмовый запах?

Да, и не только это. Ещё они увидели рой насекомых, ринувшийся наружу из всех головных отверстий — из проваленного носа, глазниц, из ушей, из приветливого оскала рта. Гадостные твари. Кажется, капрал именно ими всех напугал.

Джейн по обычной своей тупости сползла под стойку, Фрэнки блеванул так, что стало ясно: такому уже наливать не след. А дылда Натали со слезами в голосе произнесла:

— Джорджи, милый, что у тебя с головой? Я её как-то не узнаю: вся почернела и так неприятно пахнет...

Ну да, с некоторым даже облегчением понял для себя Шварцкопф. Дело в том, что в самой голове что-то завонялось. Запах привлёк мух. И, пока он находился на боевом задании, они вывели потомство в его черепе.

1

Катаржина Косминьска не сразу узнала, что на узеньком лоскуте Польского космоса вновь открылся Ягеллонский университет. Знала бы раньше — познакомилась бы побыстрее. Может быть, даже успела бы в нём поучиться. Катаржина ведь полька, она патриотка древней своей культуры. Так-то она была выпускницей Юрбурга — самого славного университета в звёздных системах новонемецких, на отделении ксенокультуры и ксеноистории. А известно, какое новонемецкое образование: много уму, а на сердце почти ничего.

Но теперь-то — теперь, наконец-то, спустя много лет против впервые возможного, Катаржина добилась командировки в загадочный Ягеллон — и вполне по своей специальности. Ведь Катаржина, уж так получилось, ныне на должности в Главной инспекции высших учебных заведений в космосе Новонемецком, Мадьярском и Польском.

И впечатления — самые грандиозные. Чем берёт Ягеллон — атмосферой. Здесь царит не тупая зубрёжка, известная ей по Юрбургу, а ненавязчивое погружение в самые корни изучаемых ксенокультур. Аудитории — это же истинный блеск! Приближение к водным культурам здесь происходит в бассейне, в мутной воде, адекватной типичным субстратам цивилизаций планеты Ватрас. Корни древесных ксенокультур изучаются не на скамьях обработанных, а на самых аутентичных древесных пнях. А уж зал, где сейчас происходит учебный процесс, примечателен пуще прежних. Здесь восстановлен огромный коралловый риф. Трудно отделаться, располагаясь на нём, от впечатления, что и ты сама, а с тобою — и чуть ли не весь Ягеллонский университет — это просто полипы, коллективная форма цивилизованной жизни.

Да, понятное дело, они лишь оделись полипами. Но ведь внешний контакт — это тоже великая сила. Смотришь вокруг — и по-новому видишь студентов, к которым привыкла уже за неделю посещённых тобою занятий. Видишь по-новому, видишь как будто полипами. Этот крупный полип — несомненно, пани декан, Михалина Вавельска. А вокруг — её преданный пул полипов-студентов разных курсов и возрастов — юный Кайтек, простушка Агнешка, ловкий Гжегож, порывистый Мариуш, полный гонора Станислав. А вот в этом полипе Катаржина узнала студентку Гражину, а в Гражине — себя, но моложе на тридцать лет.

Что касается форм обучения... Самое главное — то, что здесь всё в диалоге. В том, чего в Юрбурге Катаржине так не хватало...

Дискуссионный клуб на ксеноистфаке — наилучшее место для диалога ксенокультур. Но для заочного, именно так. Слишком много порой азарта. Каждый хочет не столько понять, сколько выйти за рамки понятного, а коллег поразить и шокировать экстремальными сообщениями. Да и где ты возьмёшь, положа руку на сердце, представителей разных ксенокультур для очного диалога, находясь в Ягеллонском космоуниверситете? Ой, нигде не возьмёшь. Здесь давно все свои. Польский космос совсем невелик и весьма гомогенен культурно, а также расово. Ну, тем больше причин охватить всю Вселенную неводом академической мысли. Или хотя бы удавкой научного дискурса от Михалины Вавельской, пани декана. Ей здесь даны все бразды-верёвки. Это она подбирает темы; подбирает их так, чтобы студенты не знали, на чём затянется узел. Чтобы старое знание представало для них истинно новым.

Вот сегодня предмет для дискуссии: «Самый удивительный инопланетец». Он нарочно таков, что понять его можно всяко. Удивительный — чем? То ли расой, то ли культурой, то ли тем и другим. Удивительный — в плане чего: крутизны? Неожиданности? Непонятности? Понимайте, как знаете, утверждает пани декан. Метод удавки действует безотказно, он отсеет ненужное — но не сразу, а под конец. А перед тем, как конец состоится, вам предстоит всеобъемлющий диалог.

Диалог будет долог. А закончится правильно. Как у Сократа. Призраки истины будут посрамлены, а настоящая истина будет уловлена, но не удавлена. Да. Катаржина уверена. Просто заранее знает.

— Думаю, — молвил Матеуш с первого курса, — всех удивительней те из инопланетцев, каковые умеют в кого-нибудь неожиданно превращаться.

— А по-моему, — возразил ему Бартоломей, — уваженья достойны лишь те представители ксеноразума, что умеют остаться собой и только собой.

— А уж если, — сказала Агнешка, — кто-то может остаться собой, неожиданно превратившись, то уж он-то достоин самого искреннего удивления.

— Расскажи о таком, — предложила пани декан.

— Я не знаю... Я просто подумала... — То есть, верней, не подумала.

— Кто-то поможет Агнешке, коллеги? — спросила пани.

— Самый-самый для нас непонятный инопланетец, — объявила Гражина, — это, конечно же, аутоядный троякожрец из Малой Мухры — одного голодных миров Кеги-Ро. Долгое время мы даже не знали, что мухрянин разумен. Ксенозоологи спорили с ксеноботаниками, выясняя, считать ли его животным или растением. После пришли к компромиссу: дескать, и то, и сё. А оказалось, что им также создана — пусть эфемерная, но культура.

— Почему эфемерная? — спросил её Гжегож. На исходном этапе развития диалога он всегда играл роль простака. Как на этапе иронии в сократическом диалоге.

— Потому что троякожрецы в голодный сезон без остатка съедают артефакты своей культуры — кстати сказать, вместе с самими собой.

— Что же в них непонятного? Попадая в условия экстремального голода, даже люди порой пожирают себе подобных. Правда, не принято в эти моменты считать их культурными существами. Как итог, «эфемерно культурен» — вовсе не только мухрянский троякожрец.