— И куда? — спросил Сэм.

— И на фронт. Почти сразу на фронт.

Ну а Джерри:

— А вот и нет. Я слыхал, что от фронта Бенито отмазали. Лопеса знаешь (ну, бабилонского Лопеса, левую руку покойного Флореса, да?). Ну так этого Лопеса этот вот самый Флорес (или Нулбрайт, я точно не знаю), отрядил в экспедицию, ну а Лопес такой: «Не пойду я туда без Бенито!». Лопес — он парень хотя и неумный, но очень упрямый. Тут и Флорес решил: пусть попробуют вместе. Экспедиция ж дюже важна.

— Ну а чем она так уж важна? — спросил тогда Конни.

— Хочешь знать, для чего их послали? Да для того, чтоб отыскали они оченно крупный клад артефактов. Сидских цацек, понятно? И не одну или две: цельную-цельную кучу.

— Ну и где эта куча?

— Будто бы где-то в Кудрявых горах, точней не скажу.

— И откуда в Кудрявых горах взяться этому кладу?

— Говорят, закопал его там некто Гилберт. А точней не скажу.

Сэм спросил:

— Кто-то знает из вас хоть какого-то Гилберта?

Конни на то:

— Я-то знаю. Профессора Гилберта? Да. Он был когда-то… Ну, ещё до всего… руководителем второй экспедиции археологов. Ну смотри, вот как Бек, ну, который воздвиг в Бабилоне вот эту вот Башню Учёных… Только Бек — он был главным в самой первой из экспедиций, ну а Гилберт — он во второй.

— Нет, — хмыкнул Сэм. — Что-то ты сочиняешь. Бека я видел. И Шлика я видел. Даже видал Блюменберга и всякую мелочь пузатую, но никакого Гилберта среди учёного люда здесь отродясь не бывало.

— Правильно! — Конни не сдался. — Гилберт он с Беком когда-то, видать, поцапался. Ну, по своим, по научным вопросам. И потому не бывал он в Башне Учёных, а сидел будто сыч у себя в Джерихоне. Даже на Ближнюю шахту ни разу, прикинь, не показывался, хотя там у них, археологов, главные достижения. Но зато… Ты же знаешь Лесную шахту? Ну, где тоже раскопки, где тоже нашли цацки культуры Сида? Ну так вот, этот Гилберт, он их, говорят, самый первый и обнаружил.

— Припоминаю. Но это ж недавно? Ну, с годик назад…

— Нет. Он открыл их давно. А вот что было год назад — это Эрнандес попробовал наложить свою лапу на цацки.

— Да, — сказал Джерри, — Эрнандес, он дядька такой. Его лапки всегда подгребут, если что-нибудь где-то. Но ведь Эрнандес — он цацки продал Альянсу. А потом уже Флорес шахту себе отжал.

— Все не продал, — возразил ему Конни. — В том-то и дело, что хитрый профессор Гилберт кучу тех цацек зажал и устроил клад. Вот за этим-то кладом Флорес отправил Лопеса. Ну а тот и вопит: «Без Бенито туда не пойду!». Это чтобы Родригеса не послали тогда на фронт…

— А скажите-ка, парни, — опомнился Сэм, — Как вы мыслите, Лоренцер — он ведь не в курсе вот этой истории?

— Вроде, не в курсе, — ответили Конни и Джерри.

— А тогда, — Сэм впервые понизил голос, но Сантьяго его всё равно преотлично слышал, — покумекайте, парни, ведь этой историей можно Лоренцера заинтересовать!

— Слушай, точно! — воскликнули парни, уже предвкушая вывод.

— А раз так, он ведь может и нас увести из тюряги, смекаете?

Да, все трое смекнули. Голоса зазвенели надеждой.

— Только, братцы, молчок, — инструктировал Сэм остальных, — никому ни полслова! Надо только дождаться, чтоб Лоренцер снова пришёл. И тогда — во всё горло вопим, что имеем ценные сведения. Он подходит, а мы говорим, что расскажем, но только с условием. С тем условием, чтобы выйти втроём, это ж будет честно!..

Обнадёженные дезертиры принялись ждать агента. Ждать пришлось очень долго, так как он не пришёл никогда.

Интересно, чем эти парни слушали? Лоренцер — он ведь при них обещал Моралесу, что уже не вернётся в этот тюремный подвал.

или Эстетический императив подражания Нарциссу:

исполняет Кай Гильденстерн. Ritenuto molto capriccioso

1

Кай и Лоренцер угодили за широкий овальный стол в помещении вроде бы и просторном, но как будто и сдавленном — верно, за счёт многолюдности, а ещё специфического дизайна. В зале, замкнутом по периметру самодовольным рядом массивных панелей с инкрустациями из ценнейших пород отделочной древесины, импортированных с самых дальних лесных планет — и придавленном слишком объёмным лепным потолочным убранством — в этом зале непросто настолько расслабиться, чтобы естественно выглядеть и выступать. А последнее ведь предстояло…

Его спутник нашёл себе место; Кай остался стоять, как, наверное, и полагалось. Для подчёркивания неравенства.

— Слава Альянсу, — произрёк агент Лоренцер. — Я привёл того самого человека, о котором зашёл непростой разговор на вчерашнем заседании нашей комиссии. Полагаю, что Кай Гильденстерн, — Лоренцер указал на Кая, — сможет ответить на вопросы господ участников много лучше меня. Посему приглашаю вас спрашивать, ну а сам умолкаю.

Кай в момент представления сразу замешкался вежливо поклониться собравшимся, а затем счёл за лучшее вовсе не суетиться, но, коль правду сказать, он не думал кому-либо демонстрировать пренебрежение. Ну, подумаешь, куча врагов, претендующих на величие — это ж не повод, чтобы в ответ насупиться… Просто зал его слишком напряг, а к тому же — ведь он ожидал, что заседание Чрезвычайной комиссии по проблемам Эр-Мангали будет менее многочисленным.

Олаф в машине предупредил о троих, не считая Лоренцера: о заочно знакомом адмирале по имени Гуггенбюлль, об агенте-супервайзере Салливане — старичке, не по доброму памятном с Эр-Мангали, наконец, и о Фенбонге, «доброжелателе» с Юрбурга, дослужившегося до поста Председатель Превентивного Суда…

Об остальных двадцати участниках Олаф его предупредить позабыл. Неужелм не знал? Разыграл, как бывало на Эр-Мангали? Но, возможно, лишь выделил главное, пренебрегая деталями.

В здешней комиссии, как и во многих других, есть носители воли для главных решений, а есть просто статисты. Частью гражданские, частью же флотские офицеры Альянса (только вот некогда припоминать знаки различий, но в основном это старшие офицеры). И практически все потерялись в повелительной роскоши здешнего зала, В этом сдавленном роскошью помещении всякий зыркнул на новоприбывших неодобрительно, сообщая им малую толику своей собственной настороженности и неловкости.

Впрочем, взоры статистов по Каю всего лишь мазнули-скользнули, чтобы затем поднабраться подобострастия и упереться уже в лица своих сюзеренов, тщательно считывая реакцию — чтоб ненароком не ошибиться в собственных мнениях, а совпасть с эталоном.

Те же три взгляда, что пристально впились в Кая, разумеется, принадлежали трём основным игрокам. Самый тяжёлый и мощный был послан седовласым верзилой с избыточно горделивой осанкой, облачённым в адмиральскую форму космофлота Альянса — Кай догадался, что это и есть адмирал Гуггенбюлль, о котором он многое слышал в последние сутки. Всем своим видом адмирал подтверждал статус не просто командующего здоровенным линкором «Маджестик», но и главы временной военной администрации Юрбурга. Временной, только рассчитанной на преизрядный период — до конца текущей войны. Или, возможно, до скончания Юрбурга. То-то о нём и судачили, как о спасителе, наделённом особыми полномочиями — властью судить и миловать, избавлять самых-самых достойных от жуткой участи пережить оккупацию ксенокультурой Сида. На него-то, на Гуггенбюлля, и сейчас беспокойно поглядывало большинство из статистов-участников Чрезвычайной комиссии.

Взгляд второй — раздражённо-надменно-презрительный, но суетливый и переменчивый в соотношении этих сторон — адресован был Каю пожилым одноруким калекой — то есть, агентом Салливаном. Динамичность и как бы текучесть его послания было нетрудно истолковать расхождением между реальностью и желанием показаться. Старичку очень сильно хотелось выглядеть помонолитней, хоть слегка уподобившись истинно мощному адмиралу, — но не хватало ни внутренних сил, ни поддержки сторонников, а сильнее всего его, видимо, выводила из равновесия скорбь по погибшей руке. И ведь кто, как не Кай, обеспечил ему эту яркость и свежесть фантомных переживаний? Ибо именно Кай отнял ему конечность. Впрочем, только ли скорбь по неоплаканной части тела заставляла слабеть старичка? Нет, не только она. Сильный страх перед Каем, запечатлённый ещё тогда. В том безумном налёте на Бабилон, обеспеченном только счастливой звездой героя да пятёркой непобедимых предметов, которых отныне нет… Да уж, Кай тогда порезвился во всеоружии. Всей верхушке горнорудной колонии отвесил такую пощёчину… Флореса полностью сжёг, а от Салливана и Нулбрайта оторвал по одной руке — можно сказать, пощадил. Ух и трудно, должно быть, отделаться от впечатления. Но на что оно Салливана подтолкнёт: на согласие с Каем из плохо прикрытого страха, или на столь же иррациональное противодействие?