— Он ничуть не велик, — сказал Кай. — Ловкий авантюрист.

Ульм кивнул:

— Я согласен с такой оценкой. Но интересно, чем он заслужил её на Эр-Мангали. Что-то не так с теми двумя экспедициями?

— Определённо, не так... — Ульм усмехнулся и приготовился слушать.

Кай постарался поведать — в меру возможности, сжато, всё, что он понял о некрасивой роли Хлодвига Бека в жуткой трагедии карантинной планеты. О некрасивой, по сути, с любых сторон: и с научной, и с человеческой, и с духовной.

Бек на Эр-Мангали заведовал Башней Учёных, но из роли учёного вышел давным давно. Кай успел посидеть у него в библиотечном архиве, и, осмыслив те крохи, что видел тогда, ныне готов заявить, что порочной была даже исходная методология ксеноархеологических изысканий. В ней никакого внимания не уделялось ни консервации материальных следов древних культур планеты, ни подробному определению культурных слоёв.

Взять хоть богатые памятники сидской ксенокультуры. Их грабительский вывоз с Эр-Мангали наладил Альянс, а начальство колонии помогало ему за малую мзду. Тут бы учёным сказать своё слово, да только куда там! Бек и сотрудники верно служили начальству колонии, освящая экспертной оценкой весь этот грабёж. Проводили раскопки руками простых шахтёров, вообще не пытались ни осознать, ни, тем более, сохранить ни субстратный контекст, ни планетографический. И в предметах-то сидских их что волновало? Только сохранная функциональность, важная не для науки, а для торговли с Альянсом.

В чём прегрешение Хлодвига Бека в отношении человечности? В том, что он принял участие в зомбификации многих людей, применяя для этого кое-какие рецепты из Сида и оскверняя кровавыми жертвами те артефакты, что созданы были на благо.

Ну а главным духовным преступлением Бека стала, конечно же, служба у демона Асмодея...

Кай, пожалуй, увлёкся не самой центральной темой. Эк его понесло! Собирался гораздо скорей перейти уже к цели визита. Вместо этого так и увяз в очернении... личика на портрете. Лишь поминание демона Асмодея запоздало заставило спохватиться и перекрыть фонтан.

— Асмодей, вы сказали? — вежливо переспросил декан.

— Это условное имя для силы, перекрывшей для колонистов все возможности улететь с планеты.

— Судя по факту вашего возвращения, Асмодея уж более нет. Это случайно не вы его уничтожили?

— Не случайно. Но я, — зачем-то признался Кай.

То ли стоило верить декану, то ли всё же не стоило... Умный он человек, и не очень-то проницаемый для стараний увидеть двойное дно.

— Вы сильны, — констатировал Ульм. Не вполне сообразно с текущей реальностью, да.

— В том сыграли важнейшую роль ещё сидские артефакты, — Кай нашёл-таки, как ему вырулить к цели визита. — Их было пять: Пирамида, Призма, Шар, Усечённый Конус и Тор. Все они, к сильному моему сожалению, ныне утрачены, а проблемы вмешательства сидского демонизма на Эр-Мангали решены... скажем так, половинчато.

— То есть, истинной целью, преследуемой в разговоре со мной, можно считать облегчение доступа в артефактохранилище? — Всё-таки Ульм — человек недюжинной проницательности. Самое сложное сам произносит, за Кая. — Есть какой-то конкретный предмет, получение коего может исправить ситуацию на планете Эр-Мангали?

— Да, — сказал Кай, — Это «Корона Сида».

Ульм покачал головой с выражением ровно таким, будто так и думал:

— К сожалению, доступ в артефактохранилище, и особенно к названному артефакту, в настоящее время осложнён даже для меня. Там, представьте, дежурит спецназ Галактического Альянса. Странное дело, но факт. Для научных исследований самого простенького из предметов сидской культуры, нам приходится подавать письменное прошение в Юрбургский штаб сил Галактического Альянса, да и то нет малейшей надежды, что точно удовлетворят. Это реальность, с ней надо сообразовываться.

— А нельзя ли...

— Сразу скажу: обходного пути я не знаю. Может, он есть, но я, помнится, сам устранил все водможности «левого» доступа в артефактохранилище. Остаётся одно: убедить функционеров Альянса. Предъявить аргумент, который они сочтут достаточно сильным.

10

Аргумент? И достаточно сильный? Видимо, Ульм намекнул на какой-нибудь жёсткий шантаж... Как возможно ещё проводить переговоры с Альянсом? Только с позиции силы. Иная позиция — слабость...

Странноватое впечатление от разговора с деканом резко усилилось в тот момент, когда Кай выходил из кабинета в приёмную.

Малознакомая Лизхен (а может быть, Анхен) за истекшее время куда-то исчезла, если только не думать, что полностью перевоплотилась. Человек, что сидел теперь на её месте, был знакомцем по времени вовсе недавнему. Надо же, кто пожаловал: агент Лоренцер с Эр-Мангали!

— Вы, похоже, ко мне? — хмыкнул Кай. Варианта успешно сквознуть мимо Берта Лоренцера, вероятней всего, у него не осталось. Да к тому же в приёмной он скинул рюкзак с оружием, чтоб к декану зайти налегке.

— Угадал, — сказал Лоренцер. — Я тебе не мешал говорить с деканом, но у меня к тебе тоже имеется разговор.

— Разговор? И всего лишь? — Кай усмехнулся, должно быть, весьма кривовато. — Что ж, если так, то каков же его предмет?

Берт неожиданно помрачнел:

— Если коротко, мне нужна помощь.

или Просто догнать основное, что было сказано:

исполняет Джой Гаррис. Rubato marcato

1

Эстебан раздражён, Альварес открыто мрачен, да и Гонсалес задумчив не по-хорошему. Всем, кроме Гарриса, скучно прятаться в крейсере, что надолго прикинулся экспонатом в ардарикском музее-свалке под как бы открытым небом. Всех их манящим — ну лишь бы куда, как и на Эр-Мангали.

Что им надо ответить? Что ждать надо тоже уметь. Пусть найдут себе тоже какое-нибудь подходящее дело. Дело намного важней обстоятельств места. Может, не только для Гарриса это так?

Гаррис ответит, но как-нибудь позже, потом. Чтоб отвечать, надо вызвать сперва на вопрос, а разговаривать нет никакого времени. Вся Эйкумена общается через него.

Времени жаль. Уж давно ему времени жаль.

Так спонтанно сложилось. Провидчество этого требует.

Для провидчества нужно одно: чтобы никто не мешал. «Не мешал» — это время, свободное время. Времени требуется много больше, чем есть. Кстати, пространство годится любое — правда, с единственной значимой оговоркой: о безопасной возможности уединиться.

Уединение приглашает Экклезиаста. А когда его нет, проповедует только Сизиф. Он обычно не врёт, но вот истины произрекает какие-то суетные. Слишком близкий прицел, фокус не на эсхатологии, а в основном на выживании для себя. В жизни полезно, но не гарантирует смысла. Гаррис, который Сизиф, это недоэкклезиаст, хоть и выглядит более мощно.

Уединение делает жизнь полноценной. Гаррис, предчувствуя верное направление, долго изыскивал эту возможность на Эр-Мангали. Он убедился, что всё не приходит сразу. В самом начале (стыдно о том вспоминать) он предсказывал ради того, чтобы выжить. Он тонуд в мелочах, помогающих выживанию, и другими раздёргивался по незначимым мелочам. Выступал в плутоватой роли Сизифа. Этот Сизиф умеет себя продать...

В удушающей тесноте социальных связей Гаррис в тихом отчаянии наблюдал, как известность его играла против спокойствия. Каждый начальник, который хоть что-нибудь замышлял, непременно желал заручиться эксклюзивным ресурсом провидческого контроля, и пристукнуть провидца — чтоб соблюсти эксклюзивность. Хорошо, что Сизиф от такого умел уворачиваться. Но рисковал и запутаться — до смерти рисковал. Ибо даже Сизифу не одолеть до конца козней Нового Бабилона. Так он в дальнейшем назвал тот посёлок, где пребывал во мраке

От пребывания в гуще интриг бабилонских Гаррис ушёл в тот умерший посёлок колонии, что в дальнейшем был реанимирован с именем Новый Зеон. Очень вовремя, кстати, ушёл. Отдышавшись и встретившись с Экклезиастом, он узнал, что в любой колониальной интриге проявляется общая деструктивная воля. Кто побуждал каторжан продвигаться по трупам к призрачной власти на закрепощённой планете, как не сам Асмодей, оградивший её «Карантином»?