Юноша улыбнулся еще шире и кивнул.

– Она сейчас в гостинице. Если надо, схожу, она придет домой и с тобой свяжется. Надо?

– Надо, братишка! – воскликнула Глория. – Беги скорее!

Гном помахал Глории, на том разговор и закончился.

Когда тарелка потемнела, а яблоко замедлило бег, Глория сказала:

– Это мой младший брат Конрад. Ты бы видел, каким он был в детстве! Важный такой толстяк, серьезный, постоянно командовал мной и ребятами. Всегда ходил и распоряжался: где играть, во что играть.

Ее лицо озарила мягкая улыбка, и я в очередной раз подумал о том, насколько важна семья: одно воспоминание о теплых днях способно придать сил.

– Даже начинаю жалеть, что у меня не было братьев, – признался я.

Глория посмотрела на меня с искренним теплом.

– Считай, что теперь есть. У нас с тобой однажды будет свой клан, как говорят гномы, но моя семья – и твоя тоже.

Вскоре яблоко закрутилось на блюде, и я увидел прекрасную Азору, свою тещу. Нет, кроме шуток, она действительно была прекрасна как женщина, которая любит, любима и которой каждый новый день приносит спокойствие духа и радость сердца.

– Что случилось, милая? – спросила она без приветствий.

Глория нахмурилась, с трудом сдерживая дрожь, и выдохнула:

– Мама, ты знаешь, где сейчас Эленвер, мой отец?

Глория

Я давно не спрашивала маму о своем отце по крови. Эленвер причинил нам слишком много зла, чтобы я им интересовалась, причем это зло всегда казалось мне очень чистым и искренним. Я бью тебя потому, что ты сама виновата и вынудила меня – вот как вам это понравится? Фьярви стал для меня настоящим отцом, я всегда чувствовала его любовь и защиту, всегда была любимой старшей дочерью, и ничего другого мне было не нужно.

Но сейчас мне вдруг почудилось, что правда совсем рядом. Протяни руку – и она обожжет.

– Его экстрадировали в Благословенный край, – нехотя ответила мама. Было видно, что ей неприятно вспоминать и говорить. – Там, насколько я знаю, он живет припеваючи. Все постановления человеческих судов не имеют значения для эльфов. Единственное, что нас спасает, это закон: если он высунет нос из Благословенного края, то его казнят. А ему это, сама понимаешь, не нужно.

– Мам, – сказала я, понимая, что долгие годы жизни с Фьярви залечили раны в ее душе, но сейчас я принимаюсь их ковырять без обезболивания. – Какого цвета были его глаза?

– Голубые, – ответила мама. – Как у всех высших эльфов. А почему ты вдруг заинтересовалась?

Облегчение было похоже на прохладную соленую волну, которая окатила меня и рассыпалась. Значит, это не мой отец. Значит, тут что-то другое, и я обязательно узнаю, что именно.

– Мам, тут случилось кое-что важное, – призналась я и развернула над головой паутину одного из новых заклинаний. – Теперь все это со мной.

Мама всмотрелась в изящное переплетение линий и плывущие знаки, побледнела и едва слышно проговорила:

– Великие боги, Глория… Я и представить не могла такой мощи…

Виктор, который сидел чуть в стороне, дотронулся до моей руки. Я погасила заклинание, чувствуя себя одновременно опустошенной и исправленной – это было настолько светлое и горькое чувство, что я с трудом сдерживала слезы.

– Мам, – спросила я, – если я изменюсь еще сильнее, ты будешь меня любить?

Почему-то мне было страшно. Я однажды видела великого мага в академии. Сила, которая его наполняла, была такой, что он казался парящим над миром. Жизнь уже не имела для него никакого значения, он был погружен только в себя, и это выглядело чудовищно.

Лицо мамы дрогнуло, словно я вдруг снова стала той маленькой девочкой, с которой она когда-то убегала от мучителя, прячась в багажном ящике почтового экипажа.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом она сказала:

– Детка, что бы ни случилось, кем бы ты ни стала, ты всегда будешь моей дочерью. Я люблю тебя любую и приму тебя любую.

Я все-таки не удержала слезинку. Безусловная любовь и принятие были тем, что все время помогало мне выстоять. Я всегда чувствовала поддержку родителей: они стояли у меня за спиной и готовились подавать патроны.

– Мам, ты только не бойся, – начала было я, и мама рассмеялась.

– Когда дети так говорят, то ясно, что придется бояться!

Мы улыбнулись. Я покосилась в сторону Виктора – он смотрел на меня с теплом и любовью. Возможно, вспоминал свою мать и те солнечные чувства, которые окружали его дома.

– Мне предстоит столкнуться с могущественным эльфийским магом, – сказала я тем тоном, которым обычно докладывала куратору о выполнении очередного задания. – Он способен прорывать магический слой нашего мира.

Мама кивнула. Сейчас она выглядела сдержанно и спокойно, слушала и прикидывала, что делать.

– Ты сможешь установить защитные вешки в Келлемане? – спросила я. – У нас тут просто появлялся очаровательный паучок, и я не хочу, чтобы что-то похожее вылезло у вас.

– Конечно. Я это умею. Ты решила, что этот маг – Эленвер?

Теперь уже я утвердительно качнула головой. Решила. Потому что мне вдруг подумалось, что в шкатулке может быть одна из подвесок, которые я носила в детстве в Благословенном краю. И Эленвер вполне мог бы желать мне…

Впрочем, ладно. Это не он.

– Просто у него была шкатулка, – ответила я, понимая, что сейчас придется вдаваться в детали. – Там он хранит что-то очень важное, и он сказал, что я знаю, что это такое.

Мама нахмурилась.

– Это как в сказке, помнишь? Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук в синем море. Какое-то средоточие его силы?

– Не знаю, – вздохнула я. – Но это явно что-то очень важное. И я понятия не имею, откуда могу это знать.

Мама пожала плечами.

– Что, если это как-то связано с твоим мужем? Не с тобой?

Виктор даже вздрогнул. Он заглянул в зеркало и спросил:

– А я-то тут при чем, госпожа Азора? Я сроду не знал никаких магов.

Некоторое время они всматривались в отражение, и я видела, что Виктор пришелся маме по душе. Хорошие люди всегда друг другу нравятся. И когда все это закончится, мы обязательно отправимся в Келлеман. Пусть два клана познакомятся и подружатся навсегда.

– А твои родственники по эльфийской линии? – спросила мама. – Среди них могли быть маги?

Виктор растерянно запустил руку в волосы. Я и подумать не могла, что чье-то лицо способно измениться вот так сразу. Его исказило от понимания и боли, смяло черты. Казалось, Виктора ударили.

– Я не знаю, – глухо признался Виктор. – Я никогда не видел ни своего отца, ни его родню.

У меня в голове словно зажглась лампа, и свет выявил все детали головоломки и сложил их так, что картина стала ясна.

Любит серебро. И хранит ту серебряную вещицу, которая напоминала ему…

– Это не мой отец, Виктор, – прошептала я. – Это твой!

Виктор

Все это было похоже на военный совет.

Азора осторожно сняла зеркало со стены и отнесла в небольшой кабинет, обставленный по-старинному и по-гномьи основательно: дорогая вековая мебель, пейзажи на стенах, глобус, которому полторы сотни лет, не меньше. Через несколько минут к ней присоединился мой тесть Фьярви. Мы дружески поздоровались, но он бросил на меня такой взгляд, словно хотел в очередной раз посоветовать мне беречь и любить его дочь, а то за ним не заржавеет меня проучить.

Отцы. Вот они, отцы. У Глории был такой – сильный, заботливый, готовый сражаться за дочь хоть с Глубинным Червем, хоть с эльфийским магом. Казалось, ему не сидится на диване рядом с женой: Фьярви ерзал так, словно хотел вынуть из кладовой свой боевой молот и броситься на выручку. А у меня был отец, державший в шкатулке пуговицу, которую когда-то выспорил у приятеля. Он оценил и любовь моей матери, и мою жизнь всего лишь в пуговицу с мундира, но она была серебряной, и он ее хранил. Это был символ его победы. И он собирался побеждать дальше.