Надо ли вспоминать о печальной судьбе «счастливчика» Лаки, прикарманившего имя Кая ради малой выгоды, о какой говорили древние: не в коня корм? Он пока не забыт окончательно, но все остальные глаголы уже состоялись: так предсказание действует на случайных людей, попавших в его орбиту. А на того человека, который намечен в герои? Здесь подключаются колоссальные силы, не позволяющие отпетлять, отвернуть с пути. Поле героической матрицы, покориться которому в некий момент становится много легче, чем отказаться от совершения подвига.

6

Да. В этом важный момент действия предсказаний, пророчеств, провидчеств. Все они лишь по видимости нейтральны в сообщении о событии, случившемся в будущем.

Скажем, предсказано: явится некий герой... Не потому ведь предсказано, что кто-то заглядывал в совершённое будущее, где указанный в тексте герой в самом деле явился. Не «потому», а «для». И заглядывал-то провидец ни в какое не в будущее, а во вневременность, в инвариант. В нём никогда не указан определённый избранник. Избранность фокусируется постепенно, опираясь на веру в предзаданность всех деталей.

Нечто случится, и здесь ничего не попишешь? Ложь. Предсказания именно действуют, а не ждут. Создают подходящее поле, поле игры в избранничество. В этом поле отчаянно резонируют матрицы героизма, каковые заложены в сути людской природы.

Не без того, чтобы кто-то не был успешен в сопротивлении матрице.

Сопротивляется кто? Ну не полные же деграданты. Силы остаться собою прежним, а не начать геройствовать, поставляет не только ичтожество, но социальная связь повседневности. Люди цепляются за социальную роль и её полезность, чтобы уверить себя и других, что проявлять героизм им не надо, раз они и без этого хороши, социально успешны и всё такое. В группе риска одни маргиналы.

Кстати, бедняга по имени Кай — маргинал по определению. Ложный ксенозоолог, несбывшийся ксеноисторик, гуманитарий на горнорудной планете, вегетарианец в среде технологии шкафов Оломэ. Всюду чужой. То-то ему было трудно сопротивляться. Да не трудно — немыслимо. Ведь заранее, с первых шагов на планете, парня встретил Бенито Родригес, идеолог и воспитатель мессианизма. Ну а там уже — все чудеса: лёгкость деяний с минимумом подготовки, многочисленные совпадения текущих событий с предугаданным из сравнительно старых текстов... Удивляться ли Каю, что он не сумел защитить свою идентичность? Ну а кто бы сумел? Кто бы вырвался из колеи героизма?

Вроде, Ортега сумел, но ценою измены. То есть, ценой обессмысливающе высокой. По сравнению с нею уж лучше забвенье себя и покорность героической матрице.

7

Странное словосочетание: «покорный герой». Даже выглядит оксюмороном, вызывает улыбку. Но на деле там нечему улыбаться. У покорности и героизма субъекты разные. Покоряется тот, кто в угоду матрице теряет себя в героизме. А герой — это тот, кого матрица лепит.

Знаком того, что первый субъект окончательно подчинился, выступает потеря имени. С этих пор воплощается новый субъект, о котором болтали провидцы. Это вечный субъект, не имеющий биографии, задающей ему повседневные ограничения. Лишь такое условие позволяет ему справиться с вечной задачей.

То есть, есть два субъекта: первый — субъект биографии, ограниченный именем и многим ещё другим, этому первому не дано победить Асмодея и освободить планету; ну а второй — это вечный субъект, архетипический. Вот второму-то всё и дано.

Значит, если вступает второй, первому можно расслабиться? Нет, не так. Покорённые не расслабляются. Они следуют выбору, просто выбору не своему. Несправедливо? Пожалуй. Что искупается эффективностью.

Ладно. Каков же тогда механизм приведения к полной покорности первого из субъектов. Если спросить об этом Гонсалеса, он как медик ответит: суггестия. И он прав — будет прав, если так и ответит. Ибо самовнушением, а не свободным решением утверждается в человеке власть второго субъекта, призванного предсказанием.

Но, раз так... Получаются крайне недобрые следствия. Первое то, что вечный субъект не прав. Узурпация власти над бывшим собой исключает возможность по-хорошему договориться, обесценивает собеседника по внутреннему диалогу, разобщает их точки зрения. Даже после победы субъектам не соединиться, ведь один-то предстанет как победитель, а другой — непонятно кто.

А второе — такое. Задача вернуться с Эр-Мангали никогда не решится тем, кто её поставил. Ибо он не вернётся, вернётся кто-то другой, осенённый победной славой. И вернувшись, ответит, что он вообще-то не Кай. А где Кай? На Эр-Магали оставлен.

Третье — вот. Чем узурпация личности Кая так уж отлична от узурпации Асмодеем умов, а «Карантином» — биологических тел? То, и другое, и третье — это насилие. Просто уже потому, что желания не спросили.

Следствие номер четыре — ненадёжность позиций героя. Ибо суггестия — так себе основание. Как и самосуггестия. Что внушено, может затем и развеяться, и повезёт, коли это случится не в ответственный миг кульминации самой решающей битвы. Кай решит: «Эй, герой, многовато берёшь на себя! Ты меня обманул, я теперь умываю руки!». И что будет? Да мало хорошего.

Лучше не так. Лучше договориться свободно. И для дела надёжней, и для Кая не так печально. Но тогда от одной героической темы следует отказаться: от истории о потери имени.

Ведь логично? Ведь правда логично?

Снизошла тишина. Вездеход издавал свои звуки, да и все пассажиры не то чтобы прямо молчали, но тишина снизошла. Которая внутренняя.

А затем, повинуясь не букве предначертания, а своему озорству, он отчётливо произнёс:

— Меня зовут Кай!

Призма позволила.

— И меня зовут Майк!

Призма не возражала.

— Даже так? Ну, держись: я ещё и Бьёрн! Это, помнится, тоже моё имя.

Призма стерпела и это.

— Ну и Клаус. Так меня тоже зовут.

Призма никак не отреагировала.

— А ещё... А ещё я, к примеру, Густав.

И случайное имя можно?

Надо же! Что за дивное состояние, при котором тебе всё позволено!

Почему бы и нет. Ты герой, или не герой? Ты отныне обрёл сколько угодно имён. И былое не исключено, и другие тоже... А предсказание? Ты ведь не обещал исполнять его в точности. Так исполнишь в общих чертах, к своему удовольствию.

Кстати, в тексте пророчества сказано было не так, как до сих пор вспоминалось. Вот она, точная формулировка от Гарриса: «Будет к тому же иметь человечье имя, но не одно, а много».

То есть герой, понял Кай, и прирастёт дополнительными именами, и своего тоже не потеряет. Вот и не надо бежать впереди предсказания!

1

Лишь тогда, когда смог разобраться с самим собой, мало-мальски осмысленно огляделся и обнаружил, что все пассажиры дремлют, а вездеходы (и головной, и ведомый, маячащий в заднем оконце) очень уж медленно тащатся. Неужели у Олафа вышел из строя двигатель? Так сказать, в довершение всех предыдущих бедствий.

Кай собрался было подойти постучать в стенку кабины, но раздумал: там, в кабине, наверное, не до него. Всё, что нужно, Бенито прикажет, а Олаф выполнит, а если что, пригодится запасной вездеход.

— Чем встревожен? — спросил у него Сантьяго. Кто б усомнился, что мастер боя и в дремоте своей пребывает в готовности чутко воспринимать, осознавать воспринятое и в меру надобности молниеносно действовать.

Кай в ответ:

— А чего это мы не спешим?

— Подъезжаем уже, — пояснил Сантьяго, — и нарочно притормозили. Потому что Родригесу надо ещё подумать.

А, понятно. Эрнандеса, шефа Нового Джерихона, важно с первого шага впечатлить полной уверенностью в победе, так как возможность второго шага не предусмотрена. Но уверенный тон тем сложнее выдерживать, если что-то заранее не решено.