Не смешно ли?

11

Когда рано, когда поздно, наступает переломный момент в любом долгом разговоре. До сих пор ловил каждое слово, исполненный интереса, а тут – впадаешь в апатию, даже лишний раз языком шевельнуть не хочется. Ибо зачем? Всё уже выспрошено. Непротиворечивая картина событий выстроена, сведения от Олафа с благодарностью в неё включены. Новые не нужны. Они будут либо избыточны, либо повалят конструкцию, если в неё не впишутся. Готов ли Гонсалес творить концепцию заново? Нет, не сейчас. Умственный труд пора вознаградить отдыхом.

Уснуть? Сон не шёл. Попробуй усни, если Эр-Мангали защищается не от эпидемии, а от самой мысли о ней. Учитывая же летальность болезни, вернее, транслетальный её характер, как не загрустить о бесплодности сделанных тобой выводов? Ты не просто на планете, где кто-то объявил карантин. Ты на реально больной планете, и изменить это не в твоих силах. Ты не в силах, а верхи не хотят.

Отвлекаясь от грустных мыслей и безрадостных перспектив, Гонсалес ударился в лицезрение буйной флоры, расступающейся перед вездеходом в длящемся настоящем. Где и черпать ресурс, как не в ситуации здесь и сейчас? Нынешний твой ресурс – сто пятьдесят оттенков зелёного, нависающего над измятой лентой грунтовой дороги…

И вдруг – странная фигура прямо по курсу. Олаф, чтобы её объехать, резко вильнул. По лобовому стеклу размашисто хлестнули ветви. Что это было? Вездеход, не останавливаясь, летел дальше.

Пешеход, облачённый в шахтёрскую робу – и где? На дороге, пробитой в лесной чаще, вдалеке от людских посёлков и шахт. Вдалеке ли? Ладно, здесь Гонсалес рискует дать маху. Карту континента наблюдал лишь однажды, на пульте катера, ведомого Эстебаном. Мог её и переврать, но не суть. Странность фигуры совсем не в том, а просто даже в походке. Людям, чтоб так ходить, надо забыть всё человеческое, перестать управлять центром тяжести, да и всем опорно-двигательным аппаратом.

Способ движения будто бы взят взаймы у дождевых червей, или у сходных лишённых скелета тварей. Выдвигается некая часть тела, к примеру, рука или голова – и вперёд ли, вбок, или назад – без разницы. Дальше за ней по инерции скользит остальной пешеход. Яркое впечатление.

- Это был зомби из тех? – осторожно спросил Гонсалес – но не сразу, спустя минут пять. Чтобы не тыкать в глаза близостью к неудобному факту.

- Ага, он самый, - Олаф отозвался неожиданно буднично. – Если начистоту, много их по дорогам шатается. Не пугаться же всякий раз. К тому же, этот без бластера, стрельбы по тебе не откроет. Объехал, да дуешь дальше сообразно маршруту.

- Может, кого-то надо предупредить?

Олаф скривился скептически:

- Ну, дружкам-то своим я скажу. Тем из них, кто точно не выдаст. А то любителей настучать начальству тоже у нас достаточно. Выйдет история боком пострашней самого зомбака… Ведь начальство его, конечно, найдёт и уроет, но и тебя заодно. Чтобы не ширил паники.

- И что, так и будет брести по дороге?

- Пока не сгниёт окончательно. Эти ребята ведь тоже не вечны. Ну, я так думаю.

- А если успеет добраться до посёлка?

- А охрана на что? – нашёлся Олаф. - Посёлки теперь охраняются не хуже, чем рудники. Его ещё на подходе сожгут из огнемёта и след заровняют, чтобы никто не заметил. И всё.

- А если всё же прорвётся?

- Ну, и тогда сожгут. Правда, вместе с посёлком.

Гонсалес вздохнул:

- Великоваты издержки.

- Да уж какие есть…

Помолчали. Гонсалес уже не пытался уснуть. Он формулировал новую тему для размышлений. О профилактике зомби-пандемии. О сильных предупредительных мерах.

Да, разумеется, в отсутствии доброй воли колониального начальства, все его размышления предстают в чисто умозрительном ракурсе. Но не будем торопиться с оценкой. Если первым пунктом программы поставить смену начальства, появятся шансы реализовать и остальные пункты.

Нет, может, кому-то покажется, что смена начальника колонии – вовсе не медицинская задача, но это как посмотреть. Если в контексте профилактических мероприятий, то вполне медицинская, даже очень.

А что вы хотите: Гонсалес не просто врач, а политически грамотный.

1

Когда в охотничьем лагере, что у Чёрной скалы, появились Гонсалес и Трентон, то юный Бенито Родригес, наверное, как никто другой, чувствовал себя на подъёме. Он излучал оптимизм, притом не лишённый почвы.

- Нас уже пятеро! – первое, что сказал Гонсалесу.

Пятеро беглецов с «Антареса» собрано под одной крышей!

Как так случилось? Ну, лагерь старика Хантингтона под Чёрной скалой изначально был самым большим из охотничьих лагерей – человек на двадцать. Потому и Бенито прислали сюда не в одиночестве, а в паре с Гаррисом. Почему именно с Гаррисом, дело, в общем-то ясное. Вид у связиста был слишком уж неспортивный, и ничуть не предрасполагал к надежде, будто с охотничьим промыслом он сладит. Но он сладил. Всё же не только спортсмены ловко стреляют из охотничьих ружей.

Третьим в лагерь к Родригесу прибился пилот Эстебан. Этого добавили сюда чисто случайно: Эстебан отбуксировал катер на запасной космодром и вернулся чуть погодя, когда прошлое распределение прочно забылось теми, кто делил экипаж.

А чертвёртый и пятый – Гонсалес и Трентон, и, верно, посланы судьбой неспроста. Не знак ли это Бенито, что собрать пора всех? Всех, кого дозовёшься. Лопеса из Жёлтого леса. Рамиреса из Хвандехварова оврага. Альвареса из-под Седой опушки. Вот единственно кого не хотелось бы приглашать, не подумав, так это Флореса. Очень уж неуживчив, пусть пока посидит при Мутном ручье, как судьбою ему назначено.

Каждого из товарищей Бенито давно уже мысленно локализовал на карте планеты; обо всех расспросил водителей вездеходов. Благо, ему не трудно и с охотниками ладить, и с транспортниками тоже. И лицо у него располагающее, и язык неплохо подвешен, и не дурак, и внимателен к людям, и люди к нему тянутся.

Он ведь всех запомнил по имени! Два десятка имён охотников: Джо Бустер, Чак Беррис, Чак Фостер, Пит Бойтано, Чес Хардерн – и так вплоть до Ника Мензела, наименее приятного типа в отряде. Шестеро водителей вездеходов: и Хэнк, и Магнус, и Сэм, и Джо, и Олаф Торвальдсен, и Брандт. Между прочим, из этих водил в приятелях у Родригеса ходило уже пятеро, лишь один неуместно весёлый Брандт держался особняком; но дело, впрочем, понятное.

Брандта того буквально на днях за что-то турнули из охраны (говорят, повздорил с товарищем); поговорить этот парень был не дурак, но слушал только себя, так что Родригес, увы, не нащупал к нему подхода. Зато кого этот новый водитель крепко зауважал – Эстебана. Кажется, за лётное мастерство. И, как понял Бенито, впечатление от мастерства получил в тот момент, как пилот перегонял катер. Причём впечатлило беднягу настолько сильно, что на этой-то почве он и повздорил с товарищем. С перестрелкой, чин-чинарём.

Что и говорить, интересные штуки эти людские судьбы!

2

Быт в охотничьем лагере возле Чёрной скалы можно назвать суровым. Никакого личного времени, только охота, разделка туш, сон и еда. Сильнее других от бессмысленности суточного цикла занятий страдал Эстебан. Да любому образованному человеку прыгать усталой белкой в колесе обидно до слёз. Остаётся искать в вынужденном занятии какой-никакой собственный интерес. Что нашёл Эстебан? Лишь красоты леса, да и в них себя скорей убеждал, чем созерцал воочию. Точно так же Родригес ушёл в общение.

И оно, в начале-то - строго по делу. Надо выпытать у старого Хантингтона, что и кому делать. А старик и рад бы сказать, но только вечно простужен и заикается. Вот и выходит нечто невразумительное: пропадает для слушателя бесценный охотничий опыт. И в первую голову – знание повадок прытких гигантских нутрий. А ведь этих упитанных тварей, достигающих полуметра в росте при полутораметровой длине, признавали предпочитаемым предметом охоты в окрестных лесах. За питательность плоти и ценный мех. Вот только радость добычи улыбалась мало кому.