Кто, кроме Бенито, хоть раз до конца дослушал путаную стариковскую речь? Никто, ведь скромняга Хантингтон и не заставлял себя слушать. Из-за этого те, кто пытался чему-нибудь научиться, тупо повторяли его успешные действия. Выходило криво. Так потому и криво, что не уловили смысла!

Родригес первый, кто понял. Гигантские нутрии – лишь по видимости одиночки. На самом-то деле живут семьями, и семьи у них пребольшие. Вот питаются – да, раздельно, каждая в себя. Рядом-то не прокормишься: слишком они гигантские, по крайней мере, для нутрий. Правда, и прыткие.

Чтобы сыскать себе пищу, жирные крысы разбегаются от своей норы достаточно широко. И, хоть хищных зверей в лесах под Чёрной скалой кот наплакал, в поиске пропитания нутрии уязвимы. Быстро бегать они наловчились, но на такие-то расстояния – не с их комплекцией.

Главный же бич для нутрий – кочующие стаи кадаргов. Раз или два в году эти злобные твари прокатываются по здешним лесам и тогда рвут всё, что шевелится. И казалось бы, одного набега довольно, чтобы с популяцией нутрий покончить раз навсегда. Но жирные крысы всё ещё живы. Почему?

Вот с этого места Хантингтона слышал один Родригес. А ведь отсюда начиналась вся соль о нутриях! Дело в том, что они тревожны и эмпатичны, и имеют прекрасный нюх – чем-то лучший, чем даже у хищников, и это им помогает общаться запахами. Чем же лучший? А вот чем. Нюх у нутрий сильно специализирован. Чуют ли они запахи хищников, это ещё вопрос, но они точно распознают собственный запах страха. И особенный запах боли, который распространяет даже мёртвая особь, не успевшая испугаться. А уж запах страха, боли и крови запускает массовую реакцию. Стоит в округе кому-нибудь так запахнуть – остальные скорей убегают. Если же пахнут двое – все особи прячутся. Прятаться они умеют, и притом не имеют нужды бежать к центральной норе. Кроме неё у них есть индивидуальные норки – схроны, отрытые про запас, на случай такой тревоги.

И что получается, когда в охоту на нутрий снаряжаются ребята из лагеря под Чёрной скалой? То и получается, что дичь успевает попрятаться, едва запах боли, крови и страха разнесётся от первых же трофеев. Как итог – первые две успешно отстреленные нутрии сплошь и рядом оказываются и последними двумя. Устройство крысиных нор таково, что человеку оттуда никого не достать, разве что ковшом экскаватора.

А надо бы обеспечить что? Сущую безделицу: одновременность отстрела. Мог ли о ней позаботиться косноязычный заика Хантингтон? Нет уж: пока прокашляется, пока прошамкает первую фразу до конца, слушатели давно испарились. Зачем слушать, когда можно иное? Подглядел за дедом – и воспроизводишь. Только и того, что делаешь это позже чем надо, когда все нутрии в панике разбегаются по норам.

А на самом-то деле, как добиться синхронности? Вариант «использовать мобильную связь» отпадает по той причине, что никаких индивидуальных средств связи планета не поддерживает. На связь – жёсткая монополия начальства. Это, кстати, немного странно. Добро бы речь шла о межпланетной связи – здесь никаких вопросов: любому планетарному начальству есть что скрывать от галактического, это аксиома. Но чтобы ограничивать всякую связь в пределах планеты? Связист Гаррис о том сказал недвусмысленно: правители опасаются организованного неповиновения. И он прав: организоваться без оперативной связи в разы сложнее. И не только в бунте, но и в простой охоте на нутрий.

Но Бенито кой-чего выдумал – его ум гибок. А тогда и собрал от имени Хантингтона сход охотников; ну, не то чтобы прямо на собственный риск – старик первый его поддержал. Он и сам-то ведь раньше пытался собирать этакие сходы, но вот беда: слушали его первые несколько минут, а дальше чисто скучали, отвлекаясь от его кашля да заикания на что-то повеселее.

То ли дело Родригес! Бенито не кашлял, а умные мысли излагал чётко и быстро, куда быстрее, чем у не слишком желающих знать автоматически затыкались уши.

Нехватку средств связи Родригес придумал восполнить чётким хронометрированием охоты с предварительной сверкой часов. Чтобы атаку на нутрий провести, скажем, точно в семь, нужно что? Чтобы к семи все уже подготовились, выбрали жертву, подобрались на удобное для выстрела расстояние и – залегли в засаде. И лишь только семь, все, как по свистку, лупят по нутриям, не давая им времени убежать.

Ровно в семь, это значит, никто не ранее. Как бы некоторым того не хотелось. Ну, а кто не успел к семи – дело житейское. Лучше ведь один кто-нибудь не успеет, чем опоздают все.

Идея простая, да? И на сходе с ней согласились. Легко, без всяких контраргументов. Отчего так вышло? На авторство Родригес не претендовал, прикинулся толкователем слов Хантингтона – и только. Старика же уважали, пусть не по сути, а напоказ. Слушать не слушали, но и спорить не спорили. А тут и выслушали впервые – авторитет усиливается.

Сработала ли идея Бенито? Ну, в начале-то – вовсе нет. А всё почему? Жадность грызла охотников. Договориться они договаривались, принимали обязательство товарищей не опережать, но в нужный момент о договоре своём забывали. Систематически забывали. Четырежды. Намного раньше положенного срока над лесом гремели выстрелы, заставляя ожидать неутешительных результатов. Сами резкие звуки нутрий, возможно, и не распугивали, а вот запахи смерти и страха, сопровождавшие их – это уж всенепременно.

- О! Опять кто-то что-то забыл, - слыша дальнее эхо выстрелов, сообщал Эстебан или Гаррис. К началу глупой ходьбы Родригес и двое товарищей редко успевали даже разойтись по квадратам: им, как новичкам, неизменно выделялись участки дальние.

- Прибил бы забывчивых мерзавцев! – отвечал на это Бенито. И правда, прибить хотелось. Проговаривал вслух, чтобы хотелось меньше.

Забывали-то злонамеренно. Пользуясь тем, что в минуту, когда стреляют, их тупо некому остановить. Вот только вычислить, кто это делал, была пара пустяков. Те, кто возвращался с уловом, кто же ещё? Рябой Мензел и его приятель Зиб.

Первый раз Мензел и Зиб ходили королями. Говорили: ничего не дала эта ваша охотничья реформа. Со второй охоты на них уже стали коситься: нарочно ведь всем всё портят! Перед четвёртой охотой Родригес от имени Хантингтона с ними поговорил. Думал собрать сход, но в ту пору к отряду как раз добавились Гонсалес и Трентон, так что чувствовал за собой нужную силу и так, без лишних свидетелей.

- Подставлять товарищей скверно, - сказал им. – И закончится для вас плохо. Вас двое. С Хантингтоном согласилось два десятка – неужто не найдём управы?

- Да ты сам кто таков? – сплюнул Мензел. – Ты не Хантингтон, за тобой большие дяди из головного посёлка не стоят. Ты один. Для тебя же первого всё и закончится плохо. Прямо сейчас.

Но никакого движения, чтобы воплотить в жизнь угрозу, так и не совершил. Голый понт, как говорится? Или вовремя заметил внимание Гарриса и Гонсалеса к их секретному разговору в сторонке?

А Зиб, ухмыльнувшись, добавил:

- И совсем не от Хантингтона твой трендёж. Что мы, глухие? Сам всё придумал, старика перед фактом поставил. На его место прицелился? Так не выйдет. Его место уже поделено: понял-нет?

Родригес ответил достаточно твёрдо:

- Я предупредил. Кому станет хуже – ещё увидим.

- Увидим! – с вызовом откликнулся Мензел.

Но сделать плохо «прямо сейчас» так и не решился. Тонкий показатель истинной меры его уверенности.

3

И вот состоялась четвёртая охота по новым правилам. Четвёртая из неудачных охот. Правда, сравнимая по результатам с каждой из предыдущих. И там нутрии прятались, и здесь. Только прежде везучие охотники как-то, что ли, тасовались. А теперь – Мензел и Зиб, только двое без вариантов. Остальные же следовали соглашению, придуманному Родригесом, и остались, что называется, в полном минусе.

Успехи охотников – они ведь фиксируются. Заносятся Хантингтоном у всех на виду в пухлый журнал. И рейтинговые нутрии, и та малозначимая мелюзга вроде скунсястых кротов и синих от голода дикобразов, которыми неудачники замещали отсутствие настоящей добычи. Вроде того, что старались, раз притащились не с пустыми руками.