И вот еду в посёлок, не центральный, а к лагерю, ближний, и тут мне новость. Что за новость: полный отпад. Добсона застрелили! Что? Захотелось заново вычистить уши.

Новость привёз Джо Клинтвуд, специально сюда приехал.

Я вся в шоке:

– А кто застрелил?

- Чёртовы заместители! Они почти все в заговоре! С ними охрана. И идиот шериф! Скоро узнаем, кто будет новым начальником.

Вот как? Не ожидала. И вдруг обмираю:

- А что теперь будет со мной?

Куда денешься с карантинной планеты, где настоящую женщину без защиты сразу все захотят?

- Я за тем и приехал, - быстро вещает Клинтвуд. – Добсон мне завещал на тебе жениться. Это выход: меня не тронут.

Ну, конечно, не тронут: кому этот Клинтвуд важен?

- Единственный выход, - повторяет он. – Я с заговорщиками в неплохих отношениях. Мне позволят. Будешь только моя…

Единственный? Это вопрос спорный.

Нет, по крайней-то мере ещё один вариант у меня есть. Грэди мне дал контакт, а я его записала. Грязный шахтёрский бордель, но сегодня меня не тошнит от вонючей его грязи. Вонь – аромат правды. Потные трудовые тела прямо из рудника. Целая смена моя, подходи, попробуй… Променять их на этого скупого красавчика? Я подумаю…

Что там думать! Решаюсь, и беру оба варианта.

- Я согласна! – говорю недоноску Клинтвуду. Он сияет.

Но пока он сияет, я вспоминаю имя и адрес сутенёра, партнёра Грэди. Я согласна не только на Клинтвуда. Я согласна на всех, всех, всех.

Я сама мемуар. И меня планета запомнит.

Я прекраснейшее из чудовищ – Мэри Бастинда Сью.

1

Попало. Казалось бы, подумаешь, в ногу… Но из бластера. Нога подломилась и ты упал, но сперва всё равно не больно. Эти несколько счастливых секунд тратишь на нелепое удивление: ничего не болит, а встать не можешь! Разучился двигаться, что ли?

- Трентон, чего застрял? – чей-то шёпот.

Застревать не след. Прятки с космодесантом – игра на скорость реакции. Но самому ни вскочить-отбежать из-под обстрела, ни отползти, и доктор Гонсалес, наскоро перетянув ногу жгутом, уволакивает тебя, будто куклу. Спасибо, док! Неудобно за эту беспомощность.

Взгляд твой притягивает рана. Ничего себе! Она с непривычки кажется больше самой ноги. Тебя ведь не просто чуть зацепило, а проделало дырищу. В неё, коли хочешь, смотри насквозь на интерьер технозоны имперского крейсера, а хочешь – просунь бластер, словно в бойницу, и плюйся в десант ответными импульсами. Не угадают, откуда лупишь.

Итак, в твоём теле теперь новое окно в прежний тревожный мир. Пока из ноги не хлестнула кровь, оно действует. Но недолго – одно движение поперёк, и рана затоплена. Доктор с поспешностью поправляет жгут, но кровь продолжает сочиться, пятнать металлический пол.

И всё же пока не больно. Эй, это точно твоя нога? Что же она не спешит сообщить о своём горе? Куда пропал сигнал, почему не проходит?

Термин «сигнал»… Когда ты по профессии инженер, да ещё занят программированием сложных технологических систем, приучаешься свой организм наблюдать, словно со стороны, и думать о нём, как о простеньком механизме. Ты словно бы не человек, а другой чувствительный прибор, который исправно служил, а тут как раз отключился. Сигнал боли не проходит по контуру? Что за неполадки?

Но затем, когда боль до сознания добирается, начинаешь понимать: слово «сигнал» очень приблизительно описывает твой эмоциональный опыт. Слишком яркие сигналы не информативны. Тупо над тобой издеваются. Определять боль как сигнал хорошо для внешней системы – куда она непосредственно не поступает. А внутри тебя боль сопротивляется таким обобщениям. Она накатывает, накрывает, затапливает, корёжит, ломает, жжёт и выкручивает. Судороги? Как некстати… Пока они вытрясают душу из тела, космогатор Альварес из лучших побуждений всем своим весом припечатывает тебя к полу, и это дополнительная пытка.

Сигнал? Тьфу - бессмысленная острая боль. Она убивает вернее попадания из бластера, которое её вызвало. И ты, на миг приподнявшись, падаешь замертво, но это не смерть, просто болевой шок. Отмучился? Как бы не так! Перестрелка ещё в разгаре, когда боль снова стучится в твоё сознание, хватает за несчастную ногу…

– Лопес, помоги нам оттащить его к технолифту!

О-ох, приятель, это сказано Гонсалесом о тебе, и ты услышал, мигом забеспокоился. «Оттащить» безболезненным не бывает. Сила трения – что за ехидная сила! Волочение – это вид казни.

Коловращение боли и беспамятства. Вот чем отзывается мир Трентона на всякое перемещение. Чуть оставят в покое – сознание возвращается, причём само удивлено возвращению. Может, оставить меня уже, и попусту не перемещать? Но решает здесь не Трентон. Судьба.

Внезапно перед ним расстилают импровизированный гамак. Меня – туда? Зачем, всё ведь без толку, сами скорей уходите… Увы, Трентон забывает это вовремя сказать вслух. Поздно! Его подняли, пристроили на гамаке, понесли. Лопес нёс, Альварес и Родригес ему помогали. Спасибо им, конечно…

Донесли до крутого корабельного трапа, подниматься по которому – сущее мучение. Стоит Лопесу споткнуться, боль будет невыносимой… Трентон выдержал весь подъём, и лишь тогда отрубился. Нет бы раньше!

Несите аккуратнее… выживет? потерял сознание… выживет? сильная кровопотеря… потеря… выживет? у него понижен порог болевой чувствительности… бедняга… выживет?

– Может и выживет, – сомневается Гонсалес. Сомневается.

– Нога? – голос Родригеса.

– Нет, я о самом Трентоне.

Подпороговые сигналы. Трентона дома нет. Но он слышит. О нём говорят, как не услыхать? Что там говорили о болевой чувствительности? Верно ведь говорили…

И снова он в том же страдающем теле. Взмок от жара и боли. Нога ещё есть? Трудно понять: чем-то плотно замотана и укрыта. Но, раз болит…

- Очнулся? Лежать, не дёргаться! – требует Гонсалес.

Ещё не хватало дёрнуться…

- Где я?

- На катере, в медотсеке. Мы уже стартовали.

- Что со мной? Если можно, подробней…

- Лучевое ранение в бедро. Задета кость. Энергетический ожог тканей, воспаление, интоксикация, сильная кровопотеря. Нечувствительность к местному наркозу.

Спасибо, док, есть, над чем поразмыслить.

2

Когда Том Трентон очнулся в очередной раз, катер уже совершил посадку. Планета Эр-Мангали. Осунувшийся Гонсалес сосредоточенно копался в переносной аптечке, должно быть, каких-то важных медикаментов ему не хватало. Не ему. Мне.

- Как мои дела? – спросил.

- Живой, - ответил Гонсалес. – Это уже хорошо.

Больше порадовать нечем?

- А мог бы и?..

- Мог.

- А нога?

- Здесь она, - кивнул Гонсалес. - Пока ещё есть шансы спасти. Если вовремя доберёмся до нормальной операционной.

- А если…

- Большая площадь внутреннего ожога. Высокая ионизация ткани, некроз, сильная интоксикация. Это риск. С другой стороны, включаются защитные функции организма. Это ресурс.

Славно, что врач говорил коротко и по делу. Трентону было важно знать, что происходит в его организме. Важно, как настоящему инженеру: какие процессы куда идут, какие факторы на что влияют. Слово информативней боли, оно даёт пищу уму. Правда, о защитных функциях Гонсалес извещал более обтекаемо, чем о патологии тканей. В чём же они состоят? Ну, хоть чуточку поконкретнее?

- Растёт температура, кислотность, свёртываемость крови, - перечислил врач, - падает содержание кислорода в тканях. Это радует.

- Радует? Но что это значит?

- Рана воспалилась, - буднично пояснил Гонсалес.

- Что, серьёзно? – забеспокоился Трентон.

- Зачем мне шутить? Есть и прямые признаки воспаления. В первые часы нашего полёта из-под тампона обильно текла сукровица, дальше пошёл гной. Всё, как надо: значит, организм борется.