Но Гонсалес пробормотал, впечатлившись:

— Значит, вот мы чего дождались?

А чего он хотел: продолжать прозябать на карантинной планете?

— Мы дождались того, — сказал Гаррис, — что пал «Карантин». Он мешал нам убраться с планеты всю дюжину лет. «Карантин» был удобен Альянсу, удобен Флоресу. Но ведь нам же он не был удобен — ни мне, ни вам.

— Да, — промолвил Гонсалес, — теперь понимаю. Договор с Асмодеем был подписан-то кем? Ясное дело, не нами. А Альянс подписал. Ну и смело творил всякие мерзости под прикрытием «Карантина». То есть, верно: не стоит об Асмодее жалеть. Нам такие привратники не нужны абсолютно.

— Но раз нет Асмодея, задачу привратника должен же кто-то выполнить! — напомнил Альварес.

— Гильденстерн, — произнёс Эстебан. — Получается, он...

Хорошо говорят. Формулируют именно то, что сказал бы им Гаррис.

— Но почему Гильденстерн? С какой стати никто иной?

Гаррис скромно ответил:

— Просто я так увидел.

7

Вообще-то увидел не Гаррис. Увидел Экклезиаст. Но ведь с ним не знакомились ни Альварес, ни Эстебан, ни Гонсалес. Если Гаррису верить, тем более надо верить Экклезиасту, потому что он первоисточник самых важных прозрений.

Но увы. Авторитет, абсолютный для Гарриса, для экипажа «Антареса» не очевиден. Эти люди находятся на своём корабле, они помнят, как Гаррис впервые явился в качестве гостя, спасённого их коммодором, и от этого гостя хотели бы не голословных суждений, а проверяемых опытно. В опыте этих людей Экклезиаста нет. Есть только Гаррис, меняющий тон своей речи.

Эк, подловили тебя, усмехнулся Сизиф. И скажи, что не сам расставил себе ловушку?!

Да, ловушка. В неё он попал из-за того, что когда-то хотел упростить для Кая задачу. Даже раньше, когда ещё Кая не было, Гаррис задачу уже упрощал, понимая, что сложность её наверняка отпугнёт. Всех отпугнёт: и Альвареса, и Гонсалеса, и Эстебана, и даже Бенито...

...Так ведь это Сизиф! Он ведь подталкивал упрощать...

Я?! Сизиф уже скалился, демонстрируя крепкие зубы и отличное расположение духа. Расскажи им сейчас обо мне, и увидишь, что будет.

Гаррис знает, что будет. Прекрасно знает. Кстати, от них: от Сизифа и Экклезиаста. В основном от Сизифа, ведь Экклезиаст — тот о другом, о высокой эсхатологии.

Прав Сизиф: он попался в ловушку. Кто расставил, неважно: поиск виновных не исправит его положения.

Он упрощал ситуацию. Он говорил: нужно ждать героя. Нужно ждать, и герою помочь, и его воспитать. Он говорил, и героя ждали. Ждали, что явится, что состоится — и тогда уж всё сделает сам.

Сделает что? Истребит Асмодея. И тогда «Карантин» падёт.

И что будет, когда «Карантин» падёт? Будет счастье. Наверное, счастье. Понял, герой? Не сомневайся, иди!..

Гильденстерна ты видел, прокомментировал и Сизиф. Усомнился бы — не пошёл бы. Груз нерешённых задач впереди — он действительно вреден. Вреден в процессе решенья задач в настоящем.

Но затем получается что?

Цель достигнута. Демон повержен, планета свободна.

Вроде, победа. Вроде, свобода. Но счастья нет.

Вдруг оказалось, что Асмодей был не один. Вдруг оказалось, что и «Карантин» где то есть ещё. Правда, не здесь. Правда, другой: побольше.

Что с этим делать? по-прежнему знает, что делать.

Вновь только Гаррис, но тут-то и падает крышка!

Все замечают, что Гаррис заранее знал!

(Хоть какое там знал — всё у него расплывалось!).

Да! И теперь ему верят с оглядкой. И хотят проверять: ничего ли он вновь не напутал?

Нет, не напутал.

Не напутал? А чем докажешь? Эй, расскажи-ка Альваресу, дай-ка ему исходники, он умеет считать, получше тебя умеет, мигом исчислит все нужные вероятности.

Вероятность чего? Вероятность Экклезиаста?

8

С ним и раньше бывало: немного утратил границы.

Два диалога — внешний и внутренний — переплелись причудливо.

Все говорят, кто внутри, кто снаружи. Трудно понять, кто где.

Снова: откуда он знал о герое? Ясно, откуда, от Экклезиаста. Кто, как не он может об этом знать.

Кто он такой, этот Экклезиаст? Часть самого же Гарриса. Но не простая, воцерковлённая часть. И, что важнее, мистически одарённая. Экклезиаст — он о главном; по мелочам — Сизиф.

О! Проболтался. И раньше бывало: при Кае. И при Дантеро, но тот, не знакомый с Гаррисом, искренне думал, что видит Экклезиаста.

Слушали, будто впервые. Особенно доктор Гонсалес. Доктор старательно психиатрически понимал.

До чего поразительно триединство «Антареса»! Три ипостаси его таковы: крейсер, башня провидца, лечебница. И зависят они от того, кто в системе главенствует.

Если пилот Эстебан, то «Антарес» — крейсер. Он, когда крейсер, должен куда-то лететь.

Если главенствует Гаррис, то «Антарес» покоится и представляет собою башню провидца.

Если же главным становится доктор Гонсалес, то «Антарес» — это больница, в главной палате которой Гарриса лечат.

Но хорошо уж и то, что «Антарес»-лечебница никуда не летит.

или Просто отвернись и закрой глаза:

исполняет Честер Хардерн. Con moto da capo al fine

1

Важно понять причины Господнего гнева. Кто их не понял, тому не дождаться, чтобы гнев перестал.

Сели на Плюмбуме. Плюмбумы сели — и, к сожалению, Честер.

Вышли из катера — ясное дело, с подножками. А до кучи — с увесистой плюхой по шее. Честер её заработал, зазевавшись на космодроме. Загляделся на очень знакомый товарный корабль.

Таки да, это он там стоял, звездолёт болтливого Гельдерна. Что в том странного: Гельдерн из орбитального космодрома на Ардарике изначально летел-то куда? Так сюда же, на Плюмбум. Стало быть, долетел.

Раз долетел, то обратно, видать, полетит. Сможет ли Честер как-то это использовать? Вряд ли, конечно. Всё-таки был негативный опыт. Гельдерн — уж точно не тот пилот, коему стоит довериться. И уж прежде всего, в интимном вопросе побега. Ну а если, не доверяясь ему, действовать как-то иначе...

Тут-то он и ухватил затрещину. Потому что всех плюмбумов, завербованных в Юрбурге для работы на Эр-Мангали звали уже куда-то переместиться. Почему-то под тот забор, а совсем не под этот.

Как оказалось затем, их вели столоваться в забегаловку Оломэ.

Подбежал человечек в грязном костюме официанта:

— Эй, сволота! Гуляйте в столовку жрать! — Для соседей по катеру радостное объявление.

— Надурняк?

— Ясен пень, надурняк!

— Чё дают?

— Много мясного мяса!

— О, живём!

— Жри, сволота, пока не лопнешь! Славь щедроту господина Онара!

«Мясо в дерьме из лучших шкафов Оломэ!» — извещала вывеска.

В грязную залу Честер входил с осторожностью — чем заработал чувствительный в спину толчок.

— Эй, скорей проходи, жри давай!

Там-то, в закусочной Оломэ, Честеру снова, особенно сильно попало.

Честер не Майк, он к веганству вполне равнодушен. Пищу, сготовленную в шкафах Оломэ, употреблял много раз. Как же иначе: чтоб выжить на Эр-Мангали, приходилось жевать, что положено.

(Чтобы выжить наверняка, а не вопреки, как питался Майк).

Но о Плюмбуме и о плюмбумах Честер много чего наслышан. Есть о них некий социальный стереотип... Именно их почему-то зовут каннибалами. Видимо, врут, но ведь не факт, что врут.

В чём нет сомнений, они — не полностью людоядны. Но, возможно, в отдельных сообществах и отдельных местах, на каких то особых, не самых известных лунах... Но заранее точно не скажешь, где, на каких конкретно. А шкафы Оломэ — это штуки такие... После них сам не знаешь, что жрёшь. Может, крысятину, может, и человечину.

Вот на строгой планете Эр-Мангали такого бы не потерпели, ну а на Плюмбуме — в анархистском мирке с людоедским-то имиджем — кто их знает, что терпят они, а чего не станут...