Мне не было страшно. Совсем. Чувство, которое дымилось у меня в душе, не имело никакого отношения к страху. Это была какая-то липкая тоска, которая помрачала рассудок. Хотелось сесть, закрыть ладонями голову, и будь что будет. Свиньи разорвут меня на клочки, ну и пусть.

Свинья, которая стояла справа и была покрупнее, издала хриплое хрюканье. Казалось, я вижу каждую шерстинку на ее горбу, каждую трещинку на клыках.

Я собиралась жить долго и счастливо – и сейчас умру.

Попробовать колдовать? Не получится. Я слишком долго была без сна, слишком долго на меня давили иероглифы. Сейчас я была пустым сосудом – ни крошки магии, ни капельки.

Свинья ударила копытом по камням мостовой и бросилась ко мне. Им хотелось охотиться и пожирать добычу – я чувствовала эту голодную алчность.

Я рванула в сторону. Вернее, мне показалось, что рванула, на самом-то деле я заковыляла к памятнику. Попробовать забраться к ногам святого Габриэля: когда-то я неплохо лазала. Деревья, конечно, не гладкий черный мрамор, но можно же попро…

Удар в правый бок вышиб из меня дух, отшвырнул в сторону, прокатил по мостовой. Не знаю, откуда я взяла силы, чтобы поковылять прочь на четвереньках, захлебываясь слезами и задыхаясь от ужаса.

Нет. Нет, пожалуйста, Господи, нет.

Горожане разразились криками восторга. Ведьма должна получить свое, ведьма должна сдохнуть за то, что отняла пятнадцать жизней. А то, что она ни в чем не виновата, не имеет никакого значения. Ведьма должна…

Я задохнулась от взрыва боли в бедре. Свинья, которая забежала слева, ударила меня – влегкую, шутя. Они и правда шутили, забавляясь с добычей, которой некуда было от них убежать.

На мгновение перед глазами мелькнула тьма, и сквозь облако этой тьмы я увидела, как Саброра слетает с балкона – легко, небрежно, словно танцор или кленовое семечко, подхваченное ветром и плывущее на лентах воздуха. Он опустился передо мной, закрывая меня от свиней, и кто-то из зевак возмущенно закричал, приказывая не портить потеху.

Ружья полицейских шевельнулись – они готовы были стрелять.

– Энцо! – ожил бургомистр. Кажется, он понял: казнь ведьмы – это дело местное, а вот за смерть столичного инквизитора, пусть и в отставке, ему придется отвечать. – Энцо, дружище, уйди оттуда! Что тебе эта рвань ведьмачая?

– Уйди, столичный! – прорычал кто-то из горожан, кажется, Большой Кроул, который владел яблоневыми садами за Ханибруком. – Она свое заслужила!

В ту же минуту свиньи побежали вперед, решив больше не тратить времени на игры.

Я до сих пор не понимаю, как у Саброры это получилось. Он словно потек к свиньям, медленно-медленно, одновременно отклоняясь назад под немыслимым углом и раскидывая руки. Сверкнули кинжалы – острые, грубые. Первая свинья захлебнулась визгом и стала заваливаться на мостовую, теряя петли кишок из распоротого живота. Вонь поднялась до неба. Вторая свинья пробежала еще немного и распласталась на мостовой.

Снова сделалось тихо. Саброра растекся по камням, полежал несколько мгновений и поднялся. Обернулся в мою сторону.

Задыхаясь от страха и боли, еще не веря, что все, кажется, кончилось и я осталась жива, я подумала: «Почему ты меня спас?»

«Потому что никогда не убиваю невиновных, – с ироничной усмешкой ответил Саброра. – А ты невиновна, Эрна. И мы это докажем».

В поезд нас буквально внесли на руках. В каком-то смысле это было хорошо. Идти я не могла: при каждом движении все тело наливалось пульсирующей болью и начинало казаться, что я и в самом деле горю.

– Свинок-то, свинок-то за что порешил? – сокрушался Большой Кроул. – Они ж еще сала не нагуляли…

– Ты вот что, – говорил бургомистр, держа чековую книжку на весу и торопливо чиркая по ней карандашом. – Ты квартиру продавать хотел? За пять тысяч крон? Вот я тебе пятнадцать даю, только больше тут не появляйся. И дрянь эту с собой забери, раз уж она тебе так прикипела. Все, с Богом, валите отсюда на хрен оба!

Потом сделалось темно. Я очнулась оттого, что кто-то очень осторожно исследовал мой бок, то плавно скользя пальцами по коже, то нажимая так, что перед глазами рассыпались искры. Открыв глаза, я увидела, что лежу на нижней полке в купе. Поезд уже ехал своей дорогой, я понятия не имела, куда направляюсь и что будет дальше, но это было знакомое чувство. Мне уже приходилось вот так убегать, оставляя позади всю свою прошлую жизнь.

Правда, мне еще не приходилось делать в компании инквизитора, а именно Саброра сейчас задрал мою рубашку и водил ладонями по боку. Заливаясь краской стыда, я хотела было отпрянуть, но не смогла: сил не было. Тогда я заплакала. На это сил хватило. Что еще мне оставалось, кроме слез?

– Незачем, – с привычной уже усталостью бросил инквизитор. – Ты жива. Ребра я тебе подлатаю.

– Куда мы едем? – спросила я.

Перед глазами вновь всплыла яркая картинка: Саброра слетает с балкона и скользит по мостовой между бегущих ко мне свиней. Это было танцем и битвой, это было изящно и смертоносно. Он ведь ненавидит ведьм просто потому, что они живут на свете, как и полагается инквизитору: без своей ненависти они просто не могут жить. Я повидала достаточно инквизиторов, чтобы сделать выводы.

Но Саброра меня пожалел. И сейчас лечил мои ребра, хотя мог бы просто свалить меня на пол, словно тюк тряпья. От его прикосновений все во мне замирало и начинало звенеть, словно каждое движение его пальцев погружало внутренности в ледяную воду.

– Не дергайся, пожалуйста, ты меня сбиваешь. В Марнахен.

«Марнахен», – повторила я. Курортный городочек возле моря. Пальмы, сосновые заповедники, песчаный белый берег, прекрасный климат.

Пальцы с силой ввинтились в мое ребро, и боль вновь окатила меня от головы до пяток. Я заскулила, рванулась в сторону, пытаясь спастись, но руки Саброры буквально вмяли меня в полку.

Инквизитор недовольно произнес:

– Хочешь сдохнуть от разрыва печени?

– Нет… – прошептала я, обливаясь слезами.

Вот, значит, чем закончилось мое короткое общение со свиньями: сломанными ребрами и разрывом печени. Любая другая ведьма на моем месте хотела бы отомстить, но я хотела лишь убраться подальше.

– Я так и подумал. Потерпи еще немного.

Лицо Саброры проплыло где-то высоко-высоко, и вдруг дышать стало легче. Намного легче. Боль отступала. Мне слышалось ее недовольное ворчание, но она уходила.

– Я не насылала тот «парус», – выдохнула я.

Саброра кивнул, и в его взгляде мне увиделось… понимание? Сочувствие? Поверить невозможно. Он меня жалел.

– Я знаю, – кивнул он. – И я рассказал обо всем бургомистру и полиции. Но, сама видишь, людям надо было выплеснуть боль и гнев. Ведьма для этого идеально подходит.

Прикосновение его ладоней, скользивших по моему телу, сделалось мягким, едва уловимым, почти любовным. Что-то окаменело в душе, заставило живот напрячься и затвердеть: я вспомнила, что мужчина не прикасался ко мне уже много лет. Вдобавок этим мужчиной был инквизитор, безжалостный убийца. И он вдруг отступил от своей ненависти и спас меня. И лечил сейчас, и верил в то, что я не виновата.

– Пока все.

Саброра провел ладонью по лицу и почти рухнул на соседнюю полку. Протянув руку к столику, он взял стакан, в котором по запаху угадывался ром, и предложил:

– Попробуй повернуться.

Какое там повернуться, я дышала-то через раз! Но все-таки сделала, как было велено, и с удивлением обнаружила, что тело слушается. Да, было неловко и больно. Да, я сама себе казалась тряпичной куклой, которую набили заново. Но я смогла повернуться на полке, а потом опустила ноги и умудрилась сесть.

Жива. Жива.

– Спасибо, – с искренним теплом сказала я.

Саброра усмехнулся и отвернулся к окну – там бежали поля да перелески, чудесные пасторальные пейзажи. Ханибрук был далеко. Горожанам хватит сплетен и разговоров, но мы о них не узнаем. Вот и слава Богу.

– Пожалуйста. Это лучше, чем ничего, но в Марнахене сходи к врачу. Я тебя наскоро подлатал, пусть посмотрит профессионал.