– Затем, что волк не может не резать овец, такова его природа, – со вздохом ответил Магуро и, закрыв папку с моим делом, поднялся из-за стола. – Эта тварь – дело рук ведьмы. А других ведьм, кроме тебя, здесь нет. Значит, кто во всем виноват? Кто погубил пятнадцать горожан?

Когда он так сказал, в моей душе что-то разорвалось. Пустота, которая на меня нахлынула, была густой и непроницаемой. Не оправдаться. Никому ничего не доказать. И добрые горожане, которые так нахваливали мои черничные кексы, придут, чтобы подложить хворост к моему костру.

Оставалось только заплакать. Но я не стала: то же самое упрямство, которое не позволяло Саброре ходить с тростью, окутало и меня. Незачем радовать палачей видом своих слез.

– Не спать!

Еще один удар по моей голове, и дверь в допросную открылась. Я бы удивилась, да сил не было. Вошел Саброра, все в том же светлом костюме, но теперь с тростью. В свободной руке он держал тонкую бумажную папку.

Опустившись за стол следователя, он без приветствий произнес:

– Я проанализировал останки существа. Да, оно полно магии, но это не ваша магия. Да, его создала ведьма, но это не вы. Вы не имеете отношения к тому, что случилось, Эрна.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Зато охранник понял – опустил занесенную руку и сделал шаг назад.

Я поерзала на табурете – тело сделалось чужим и непослушным, глиняной куклой, которая готова была рассыпаться на кусочки, – и спросила:

– Это значит, что я свободна? Если я не виновата, то могу идти?

Мне бы чувствовать радость и прыгать до потолка, но я понимала, что не смогу удержаться на ногах. За три дня в допросной во мне высохли и выветрились все чувства, я стала пустой оболочкой, бумажным фонариком… А может, Саброра просто шутит? Что, если ему хочется полюбоваться на счастье проклятой ведьмы для того, чтобы потом вывести ее прямо к костру и упиться ее новыми страданиями, не пропустив ни капли?

– Да, вы свободны, – кивнул Саброра.

Я вспомнила его голос в своей голове. Тогда он говорил так, словно не хотел меня убивать. Словно хотел сохранить мою жизнь, несмотря на «гексенхаммер», зажатый в руке, и это было самым странным. Это никак не вязалось с обликом безжалостного убийцы, который испепелил ведьму и ее дочь.

– Сегодня с утра в городе хоронили погибших, – продолжал инквизитор. – Сами понимаете, как себя сейчас чувствуют жители Ханибрука и что хотят с вами сделать. Советую прямо отсюда отправляться на вокзал и уезжать как можно дальше. – Он вынул из моей папки свою желтую книжку и добавил: – Да, вы не виноваты в том, что случилось. Но вы ведьма, и для них этого достаточно. Им нужно выплеснуть боль и гнев, и прямо на вашу голову.

Я поднялась, проковыляла к столу и взяла книжку. Нет, я так далеко не уйду: ноги подкашиваются, а от бессонницы и какого-то спрессованного страха кажется, что по телу ползают гусеницы.

– Полагаю, меня уже ждут у выхода, – проговорила я. – Странно, конечно, ведьме просить инквизитора о помощи, но вы не могли бы проводить меня через черный ход?

Саброра кивнул. Встал из-за стола, опираясь на свою трость, и я подумала, что ему по-прежнему больно.

Когда я поняла, что жалею инквизитора, мне сделалось еще страннее. Инквизитор не стал меня убивать. А я его жалела. Чудеса, да и только.

Покинув допросную, мы оказались в коридоре. Мне всегда казалось, что коридор, по которому ведьму поведут на казнь, должен выглядеть как в страшной сказке: осклизлый кирпич, сырой потолок, грязь под ногами. Но здесь были обычные серые стены, словно в самой заурядной конторе.

Я поковыляла в сторону лестницы. Ничего, это все ничего. Пусть больно, пусть тяжело, но я свободна. Я выйду отсюда и уеду. Мне не в первый раз начинать новую жизнь, я справлюсь, и…

– Где та ведьма, которая наслала монстра? – спросила я.

Слабость от иероглифов и усталости становилась все сильнее, и я с трудом подавила желание опереться на руку Саброры. Вот бы он удивился, если бы ведьма к нему прикоснулась…

– Не знаю, – ответил он. – Она была здесь, но теперь я ее не чувствую. Она отсюда очень далеко, на другом конце планеты, возможно.

Саброра замолчал, словно решил, что сказал достаточно.

На лестнице уже не было иероглифов, и дышать стало легче. Откуда-то доносился шум голосов – ровный, тяжелый, словно за стенами городской тюрьмы разлилось невидимое море. Мы вышли к двери, Саброра толкнул ее, и яркий свет летнего солнца хлестнул по глазам, словно плетка.

– Вот она! – услышала я знакомый голос.

Марлен.

– Держите! – заверещала какая-то женщина, и меня с силой ударили по лицу.

– А вы лучше не лезьте, господин инквизитор. Это наше дело, мы сами справимся. Да вы к тому же и в отставке.

Меня выволокли на центральную площадь и бросили возле памятника святому Габриэлю. Какое-то время я плавала в тумане полуобморока и видела только камни и ноги. Вот знакомые ботинки. Энцо Саброра развернулся и неторопливо двинулся прочь, словно не хотел принимать участия в расправе. Он сделал все, чтобы меня спасти, но решил не класть голову на плаху ради того, чтобы ведьма смогла уцелеть.

– Я не виновата, – выдохнула я.

Голос сделался сиплым и слабым, но его услышали. В голову мне прилетел гнилой помидор, обдавший меня кислой вонью.

Кто-то из женщин закричал:

– Да конечно, не виновата!

– Все всё видели! Ты к нему бежала и направляла!

– Спросите Саброру, – сказала я уже громче. – Эту дрянь создала другая ведьма!

Можно подумать, тут кто-то собирался меня слушать! Еще один гнилой помидор ударил меня в плечо, растекся по грязному тряпью, которое когда-то было моей поварской формой.

Я выпрямилась – незачем стоять на коленях перед теми, кто собрался меня убить, – и обвела взглядом площадь. Все выглядело так, словно меня привели в загон для скотины: вот легкая деревянная оградка, вот ворота, к которым уже подвозят здоровенную клетку…

Что они придумали? Кажется, меня решили казнить с выдумкой. Не просто сжечь, а сделать так, чтобы я помучилась.

Я посмотрела по сторонам, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто смотрел бы на меня без ненависти, с сочувствием. Вот Марлен. Весь ее вид говорил о том, как она сожалеет о том, что когда-то взяла на работу ведьму. Кажется, ей придется переименовать ресторанчик. Вот Китти, которую я спасла от удушья, на ее красивом личике теперь плясали презрение и гнев. Вот студенты, которые приехали рыбачить, а попали на казнь ведьмы. Моя смерть станет для них развлечением, о котором они будут рассказывать родным и друзьям. Вот бургомистр – бледный, угрюмый, словно постоянно задающий себе вопрос: как же так, ну как же так?

– Я не виновата, – прошептала я, глядя ему в лицо. – Я этого не делала.

Бургомистр не отвел взгляд и ничего не ответил.

Энцо Саброра стоял на балкончике на втором этаже, вся его фигура выражала собой ленивое желание того, чтобы все это поскорее закончилось и он смог бы снова заняться своими делами. Я знала этот дом: на первом этаже там был центр детского досуга, куда приводили городскую малышню, если родители были заняты.

Люди толпились возле оградки, и краснолицый здоровяк, который по воскресеньям выпивал в «Черничной ведьме» три пинты пива, открыл дверь клетки и стукнул широкой ладонью по прутьям. В клетке зашевелилось что-то лохматое, огромное, и я услышала свирепое хрюканье.

Ноги подкосились, и я упала на мостовую, сбив колени. Из клетки с величавой, поистине королевской неспешностью вышли две свиньи – не те обычные хрюшки, которых осенью забивают на сало, а шерстистые горбатые бестии с изогнутыми клыками. Над столпившимися горожанами, которые желали увидеть мою смерть, сгустилась тишина. Полицейские вскинули ружья, готовясь стрелять, если свиньи кинутся не на ведьму, а на кого-то из горожан.

Вот, значит, как. С выдумкой. Я читала о том, что когда-то ведьм отдавали на съедение особой породе свиней, но и подумать не могла, что однажды это случится со мной. Казалось, от копыт летят искры; от свиней пахло так, что невольно начинало тошнить.