Глория кивнула и наконец-то посмотрела на меня – с болью, но без ненависти.

Глория

Когда действие «руки тишины» подошло к концу, то первым, что я почувствовала, была ярость. На тренировках в академии нам говорили, что это движущая сила боевого мага, что именно в ней он черпает свою суть и при этом остается с холодной головой, чтобы не погубить самого себя.

Я смогла ее усмирить. Взяла в руки, приручила.

– Ты ведь видел, как я готовлю пирог, – сказала я, когда мы вышли из дворца. – Зачем тогда…

Домовые, которых смазали золотистой мазью, подкатились ко мне, держа в лапках корзинки: принц не поскупился на угощение.

– Он получился не такой, как у тебя, – хмуро ответил Виктор.

Он старался держаться, но в нем царила пустота, и она выбивала из жизни. Я прекрасно понимала его: мы сегодня оба потеряли все. Да, конечно, нам выплатят страховку, но знобящее понимание того, что кто-то может прийти и все отнять, оставалось.

Примерно так же я себя чувствовала, когда вышла из зала, где проводился выпускной экзамен. Однокурсники, которые ждали своей очереди, уставились на меня, слушая, как в спину мне летят вопли преподавательской комиссии: «Не знать элементарных вещей на пятом курсе! Позор факультета! Лгунья, всем морочила головы!»

Мои родители были уверены, что я стану великой волшебницей. Но я не стала. Провал настолько ударил по мне, что я вообще не хотела иметь дела с магией. Ни в каком виде.

– Странно. Ты тогда смотрел очень внимательно, – сказала я и хотела было повторить свой вопрос: «Ты женился на мне только ради рецепта пирога?» Но не стала спрашивать. Я и без того знала ответ.

Когда мы подошли к воротам, рядом с ними уже стоял неприметный экипаж, у возницы которого был слишком пристальный и внимательный взгляд для простого извозчика. Расставаясь с нами, принц посоветовал пожить некоторое время где-нибудь в стороне от столицы, в уютном тихом месте, и теперь нас как раз и должны были доставить в это тихое место.

Мы разместились на скамье, и я подумала, что слишком часто начинала новую жизнь в последние годы. Надо будет написать родителям, как только мы приедем туда, куда Бруно решил нас отправить.

– Не молчи, пожалуйста, – попросил Виктор, когда экипаж бодро покатил по Большому проспекту.

Я смотрела на дома, сады и людей и понимала, что оставляю столицу навсегда. У Виктора не было вещей. Бруно обещал, что пришлет мне все из моей съемной квартиры. Надо было грустить, и я грустила.

– Если я заговорю, то что это изменит? – спросила я.

Виктор усмехнулся, на мгновение сделавшись не циничным и великим кулинарным критиком, который вхож во дворец и водит близкую дружбу с его высочеством, а тем Виктором, который мыл посуду в «Трех кошках» и говорил тихо и застенчиво. Все это было притворством ради куска пирога. И теперь мы поженились, я привязана к Виктору и вряд ли смогу расстаться с ним в ближайшее время.

Прощаясь с нами, Бруно посоветовал жить тихо, не высовываться и не делать резких движений, пока он не разберется с Айзеном. Я сомневалась, что в понятие «не высовываться» входит развод.

– Нас, наверно, привезут в Итайн, – сказал Виктор. – Маленький такой городочек на юге… Тишина, покой и безделье. У Бруно там наследный удел.

– Чем будешь заниматься? – спросила я.

Просто так, меня не интересовали планы Виктора. Надо было решить, как жить самой.

– Буду восстанавливать рукопись, – ответил Виктор.

Его лицо дрогнуло: он с трудом сдерживал боль, хотя и старался не показывать, насколько ему сейчас больно. Он женился на мне ради рецепта пирога, но я почему-то не могла на него злиться. Если бы не он, я никогда бы не нашла выход на принца, и Айзен вынудил бы меня выйти за него замуж, угрожая жизнью и здоровьем моей семьи.

– С тем пирогом все очень просто, – негромко сказала я. – Надо любить свое дело. Надо испытывать искреннее удовольствие от того, чем ты занимаешься. Удовольствие без примеси злобы.

Экипаж остановился на перекрестке, и я добавила:

– А в статьях Виктора Фаренти не было ничего, кроме яда. И этот яд отравил твой пирог.

Виктор посмотрел так, словно я стала расковыривать его свежую рану обеими руками.

– О тебе я написал хорошо. Потому что «Три кошки» этого заслуживали.

Я подумала, что он написал обо мне хорошо потому, что хотел получить рецепт, но не стала говорить об этом вслух.

– Конечно, – сухо ответила я. – Я умею готовить. Наверняка там, куда мы приедем, есть кафе или ресторан… Устроюсь поваром.

Виктор удивленно посмотрел на меня.

– Зачем? У меня достаточно денег, – ответил он и указал на толстую папку, которая лежала на скамье экипажа. Должно быть, там были банковские документы и выписки со счетов.

– Я не собираюсь ими пользоваться, – отрезала я. – Если ты думаешь, что меня можно купить, то… нельзя.

Во взгляде Виктора появился гнев вперемешку с обидой, словно я плюнула в его лучшие устремления. Я усмехнулась: это ведь не я притворялась влюбленной для того, чтобы получить рецепт. А у него хорошо получалось, кстати. Я даже поверила. Я даже сама начала влюбляться. И теперь мне хотелось вымыть руки как следует.

– Ты моя жена, – произнес Виктор с искренней болью. – Пусть у нас все началось так, как началось, но ты мне в самом деле нравишься. Как может нравиться прекрасная девушка, талантливая, сильная…

– Если я снова наложу на тебя «руку тишины», ты повторишь то же самое? – спросила я.

Конечно, я не собиралась этого делать, но Виктор об этом не знал.

– Можешь накладывать руку, ногу – что угодно. Я это повторю.

Я подумала, что еще немного – и мы поругаемся. А мне почему-то не хотелось этого, я слишком устала за эти два дня еще и для ругани.

Домовые дремали, свернувшись клубочками у нас в ногах, экипаж выехал за пределы столицы, и меня стало потихоньку клонить в сон.

Последним, что я запомнила, было плечо Виктора: я прислонилась к нему и заснула.

Виктор

Поздно вечером мы приехали в Абриндайн, там по указанию нашего возницы торопливо пересели на поезд, который действительно ехал в сторону Итайна. В сумке, которую нам передал проводник, были бумаги и документы Глории, торопливо собранные в ее квартире.

– Остальное пришлют особой почтой, – негромко сообщил проводник. – Не извольте беспокоиться.

Глория заснула сразу же, как только села в широкое мягкое кресло купе, а я смотрел в окно на пробегавшие леса, поселки и темные лезвия рек и думал о том, что впереди лежит совсем новая жизнь. Сколько раз она вот так раскрывалась передо мной, когда я смотрел в вагонное окно и пытался не думать о том, что оставалось за спиной…

Я привык к переменам. До того, как Виктор Фаренти прославился, мне приходилось много путешествовать: я искал работу, себя и новые рецепты. Я переезжал из города в город, пытался устраиваться на новых местах, наконец обосновался в столице, но никогда прежде у меня не было такого странного чувства. Возможно, все дело было в том, что прежде я был один. А теперь у меня была Глория – пусть и вынужденная жена, но все-таки. Я наконец-то был с кем-то очень важным. Мне хотелось верить, что мы поладим, хотя бы потому, что теперь оказались в одной лодке.

Я думал, что Глория выцарапает мне глаза – так поступила бы любая другая девушка на ее месте. Но она лишь смотрела на меня с такой болью и обидой, что я невольно чувствовал себя подонком. Да, я женился на ней потому, что хотел любой ценой заполучить настоящий рецепт грушевого пирога, но теперь я был уверен, что дело не только в этом. Глория нравилась мне – я имел достаточно души и ума, чтобы не отрицать очевидного. Она была хорошей девушкой – честной, трудолюбивой, настоящей. И мне захотелось стать для нее хорошим мужем. Остановить вечную циничную гонку своей жизни, прогнать миражи, начать все заново.