– Его звали Кельми Гудмундссон, – негромко ответил Фьярви, словно каждое слово давалось ему с болью. Здесь, среди зелени и ветра, рассказ о прошлом заставлял его страдать. – Я увидел случайно, как он пытался надругаться над девочкой… чуть старше Глории.

В груди разлился холод. Я ободряюще сжала руку Фьярви, и он посмотрел на меня с благодарностью, словно в самом деле ожидал, что я отреагирую иначе.

– И я ударил его камнем по голове. Слишком сильно, – продолжал он.

Ему не хотелось говорить, но я чувствовала, что Фьярви понимает: если он умолчит о прошлом, это разрушит те хорошие дружеские связи, которые зародились между нами. Чуть в стороне Нар и Очир уже принялись что-то рыть, разбрасывая во все стороны пучки травы; Глория, которой поручили держать их сюртучки, нагнулась над ними, с интересом глядя на их старания.

– Девочка, конечно, рассказала правду, но отец Кельми был одним из первых мужей нашего клана. Его денег было достаточно, чтобы представить девочку лгуньей, а меня – безжалостным убийцей. В общем, меня изгнали.

Я не хотела думать об этом и все же представила, что сделала бы, если бы кто-то попробовал причинить боль Глории. Проломила бы ему голову камнем и вырвала мозг.

– А ваши близкие? Неужели они поверили в то, что вы могли просто так убить человека?

Фьярви усмехнулся.

– Братья не поверили. А отец и дяди – да. Этого хватило.

– Мне жаль, что так вышло, Фьярви, – сказала я.

Гном улыбнулся, махнул рукой.

– Никому об этом не рассказывал, даже Дархан не знает, – признался он.

И в эту минуту мальчишки выволокли из норы сурка. Глория взвизгнула, сурок крутился, визжал и фыркал, пытаясь освободиться, но у него, конечно, ничего не получалось.

Дархан, который до этого что-то обсуждал в стороне с шофером мобиля, увидел сыновнюю добычу и закричал:

– А ну бросьте немедля!

– Пап! А давай его себе возьмем? Мы его научим всякие штуки делать!

– А давай ты рот закроешь? Мне от ваших штук уже деваться некуда!

Мы с Фьярви посмотрели друг на друга и улыбнулись. Что бы ни было в нашем прошлом, жизнь продолжалась, и только от нас зависело, какой она все-таки станет.

– Я думал, ты испугаешься, – признался Фьярви. – Испугаешься и уйдешь.

– Я же мама, – ответила я. – Я понимаю.

Под вечер мы вернулись в Келлеман, поужинали в ресторанчике Морави, и я отметила про себя, что готовлю намного лучше. Потом Фьярви отвез нас на другой край города, в тихий район, заросший яблоневыми садами. Спускались сумерки, в окнах теплились огоньки, и, выйдя из мобиля, я вспомнила, как Эленвер привез меня в купленный для нас дом. Тогда я еще не знала, что он станет для меня тюрьмой и камерой пыток.

– Ну вот, – произнес Фьярви, обернувшись к небольшому двухэтажному дому. – Не дворец, конечно, но жить можно. Идем?

– Очень красивый дом, – ответила Глория так, как и полагалось юной леди.

Возле крыльца уже горел изящный белый фонарь, вокруг него роились светлячки, и на какой-то миг я почувствовала, что вернулась домой. Это было словно дуновение ветра: прикоснулся к волосам – и ушел.

Фьярви отпер дверь, пропустил нас. Мы вошли в дом и оказались в просторной гостиной. Мебель здесь была старинная, по-гномьи основательная: ее делали на века. Фьярви похлопал в ладоши, и в гостиной вспыхнули лампы, озарив дверь в столовую и лестницу на второй этаж.

– Хотите есть? – спросил он. – Могу сделать что-нибудь.

– Я спать хочу, – призналась Глория.

И мы отправились на второй этаж.

Фьярви открыл одну из дверей, Глория заглянула в комнату и восторженно взвизгнула:

– Мамзель Тутту! Мамочка, ее привезли! Ой, она в новом платье!

Фьярви смущенно улыбнулся и ответил:

– Остальное перевезут уже завтра. Спокойной ночи, Глория, спи сладко.

Глория помахала нам, и мы отправились в спальню.

Фьярви

Когда за нами закрылась дверь, то я почти ощутил дуновение ветра от падающего занавеса. Вот я со своей женой в своей спальне. Но все это не по-настоящему, и я должен пожелать ей доброй ночи и попробовать заснуть.

– Я хотел отвести тебе соседнюю комнату, – сказал я, пытаясь говорить невозмутимо и спокойно. – Но моя служанка слишком любопытна, везде сует свой нос… И нам не пойдет на пользу, если весь Келлеман будет знать, что…

Азора обернулась и одарила меня ободряющей улыбкой. На стуле у окна стояла сумка с ее вещами.

Я растерянно запустил руку в волосы, сгреб косы на затылке и сказал:

– Кровать – тебе. А я буду тут, на диване. Если ты, конечно, не против.

Прежнему хозяину дома эта огромная комната служила и спальней, и кабинетом: здесь нашлось место и для кровати, и для дивана, и для письменного стола, и для шкафов с книгами и одеждой. Я бы разместился со всеми удобствами.

– Хорошо, – кивнула Азора. – Спасибо тебе.

Я улыбнулся, чувствуя, как сводит лицо. Кажется, я дал маху – женился на самой прекрасной женщине в мире и теперь буду спать на диване без всякой надежды на то, что однажды она позволит поцеловать себя не по-дружески, а по-супружески. Так мне и надо. Известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями.

– Вон там ванная, – указал я на дверь. – А вон там ширма, если тебе понадобится переодеться. В общем, вот.

– Спасибо, – повторила Азора, и мне показалось, что ей тоже не по себе.

Заглянув в сумку и вынув из нее сорочку и халат, она скользнула в ванную легким привидением, и я услышал шелест одежды.

Нет, лучше не думать о том, что никогда не будет моим. Я всегда вел себя достойно, вот и буду вести себя так дальше.

Вздохнув, я принялся застилать диван и, когда Азора вернулась и села на край кровати, уже успел переодеться в пижаму и нырнуть под одеяло.

– Как думаешь, завтра на кухне уже можно работать? – спросила она.

Я кивнул. Дархан успел заказать все, что испортилось, сегодня вечером продукты уже доставили. Завтра будут новый день и новая жизнь.

– Думаю, да. Кстати, Морави одобрил мою идею кулинарного конкурса. Прославим тебя на весь белый свет.

Азора села на край кровати и быстрыми движениями принялась переплетать рыжую косу. Я смотрел на нее как завороженный, чувствуя, как иносказательно говорят поэты, стеснение в членах.

– Наконец-то я делаю то, что мне нравится, – призналась Азора и вдруг сказала: – Когда мои родители узнают, что я вышла за тебя замуж, то будет скандал на весь Благословенный край.

Я усмехнулся.

– Так им и надо. Главное, что вас с Глорией оставят в поко…

Дзын-н-нь! – услышал я негромкое звяканье из соседней комнаты.

И в тот же миг Глория закричала:

– Мама! Мамочка!

Мы с Азорой вылетели в коридор, и в лицо мне ударило жаром. Кажется, в коридоре не было воздуха – только огненный туман.

Дверь в комнату Глории была распахнута, все заливало тревожное рыжее зарево, и, вбежав вместе с Азорой внутрь, я увидел шар пламени, который кружился под потолком и пытался расплевывать искры. Глория стояла, протянув к нему руки, и я понял, что она колдует: именно ее магия не давала шару рассыпаться и сжечь дом. Лицо девочки побелело от напряжения, по лицу катился пот, и она смотрела так, словно сейчас в ее мире не было ничего, кроме отчаяния.

– Глория!

Азора кинулась было к дочери, но я схватил ее за руку.

– Нет, ей нельзя мешать!

Шар качнулся, поворачиваясь, и Глория застонала сквозь сжатые зубы. Оранжевое и красное сделалось белым, и в этой раскаленной белизне вдруг проступило незнакомое лицо – мужское, очень красивое. Я бросил взгляд в сторону Азоры и увидел, как она побледнела.

Принц Эленвер был джентльменом – как бы он смог обойтись без свадебного подарка?

В ту же минуту я шагнул вперед, заслоняя собой Азору и Глорию. Так все мои предки вставали, закрывая родных от подземных драконов и жуков Харанвара, – не думая, чем это закончится, просто стремясь защитить.