— Он же ест не подобных, — уточнила Гражина, — он — самого себя. Кстати, себя — постоянно; не только в сезоны голода. Первый раз он себя поедает на исходе сезона ветров. В этом сезоне, кстати сказать, троякожрец — растение.

— Стало быть, аутоядного троякожреца можно назвать каннибалом-вегетарианцем?

— Лишь на исходе сезона ветров, — повторила Гражина. И добавила: — В пору, когда повзрослевший троякожрец отрывается от корней.

— Стоп, а можно с начала? — попросил Станислав. — Чтоб оторваться, надо же было когда-то укорениться?

— Это случается в самом начале сезона ветров...

— Не понимаю! — сказал тогда Гжегож. — Укореняться, чтоб отрываться, да ещё через самосъедение... Это, по-моему, неразумно в корне!

— А представь, на планете, где он живёт, долгий сезон дуют сильные-сильные ветры. Между прочим, такие, что целые горы перемещают с места на место. Ветры губят почти всё живое, лишь хитрый троякожрец выпускает длиннющие корни. Но потом сезон ветров подходит к концу, а массивные корни совсем истощают почву. И мухрянин не может уже выживать, оставаясь растением. Что он делает? Он цветёт. И в цветке его созревает личинка — червеобразная, с ротовым аппаратом, способным утилизировать древесину. Наступает сезон червей, в эту пору личинки троякожреца совершают свой первый акт в тройственном цикле самопожирания — и вылезают из почвы, успешно подъев свои мощные корни. В новый сезон — изобилия — аутоядный троякожрец — превращается из личинки во взрослую особь. Он отращивает новый (не помню, какой) ротовой аппарат и конечности, чтоб вернее перемещаться. Так ему легче себя прокормить в новых условиях. Он заходит весьма далеко, но всегда возвращается к первоначальной норе, что осталась от съеденного растительного организма.

— Это признак разумности? — Гжегож спросил её якобы по наивности, но на деле пытался поймать.

— Нет, инстинкт. Просто в этот сезон на планете холодные ночи, их на поверхности взрослым мухрянам не пережить.

— А вот я где-то слышал, — воскликнул насмешник, — что в эти холодные ночи троякожрец оставлял на стенах своей пещеры рисунки и письмена!.. — Ну ещё бы не слышать: Гжегож-то ныне на третьем курсе, а троякожрецов проходят на самом первом. Как не поддеть глупенькую Гражину? Благо, подходит черёд сократических опровержений.

— Я не знаю... Я просто...

— Кто-то поможет Гражине? — пани декан промолвила не без суровости.

Вызвался Гжегож. Он тут же и сообщил:

— Все рисунки и письмена троякожрецы производят лишь к завершению сезона изобилия. Ибо не ранее, чем в самом его конце, когда ночь удлиняется в ущерб изобильному дню, между особями, прячущимися в пещерах, вероятно, от скуки, устанавливается телепатическая связь. Каковая и предстаёт главным фактором развития разума. Превратившись в разумное существо, троякожрец творит рисунки и письмена, применяя пигменты из собственных экскрементов.

— А зачем? — поспешила спросить пани Михалина, едва он замолчал.

— Письмена и рисунки выполняют функцию оберегов. Вместе с разумом в жизнь мухрянина проникает страх. Это страх поглощения. Ибо знает отныне, что множество раз он себя съедал — и опять с неизбежностью съест. Осознание неизбежности приводит его к тому, что в какой-то момент не спасают и обереги. Рефлексируя, троякожрец вторично себя съедает — в основном для того, чтоб укрыться от лютого ужаса. Но в своих выделениях, организованных ныне в культурные тексты, он продолжает существовать на стенах пещеры. В этот момент его бытие максимально культурно и минимально принадлежит биологии. Но! Как оказалось, пигмент, из которого троякожрец создаёт письмена, представляет собой вовсе не мёртвый субстрат. В нём присутствует жизнь и наследственность этого странного организма. И присутствует голод. И в голодный сезон, назревающий на планете, экскременты троякожреца начинают бороться за жизнь. Буква рвётся напасть на букву, чтобы первой её пожрать, а рисунок уже наползает и жуёт рисунок помельче. Так к финалу сезона голода у аутоядных троякожрецов не остаётся культуры. Остаётся одна, хоть и могучая кучка, и она дожидается нового цикла с сезоном ветров, чтобы пустить в нём корни...

— Ой, — сказала Агнешка, — кажется, этот аутоядный мухрянин таки может невесть во что превратиться, но остаться собой!..

— Значит, он самый для нас удивительный инопланетец? — прищурилась пани декан.

— Да, — кивнула Агнешка.

— Нет, — возразил ей Гжегож.

— А почему? — вкрадчиво молвила пани Михалина.

— Ну... Потому что его проходят на первом курсе...

— Не поэтому! О, коллеги, кто-то поможет Гжегожу?

— Ну, наверное, — молвил Матеуш, — есть и другие инопланетцы. Которые чем-нибудь круче...

— Кто поможет Матеушу?

2

Вызвалась Малгожата:

— Я слыхала, что у соседей, в Русском космосе, где-то на дальних его окраинах, есть такой себе звёздный архипелаг. Называется... как-то по-русски. И живут на архипелаге никакие не колонисты и даже не гуманоиды. Но, представьте, у каждого русское имя и русская также фамилия.

— Это всё? — Малгожата замялась. — Кто поможет теперь Малгожате?

Вызвался Гжегож:

— Архипелаг имени Гагарина. В честь звездолёта Дальнего Поиска «Юрий Гагарин», который его открыл. Что до инопланетцев... Имитаторы там живут, и зовутся они мимикристы. Раса бесполых кишечнополостных-трансформеров. Ну, и пытаются же мимикрировать под людей. Плохо пытаются, так как они прозрачные. Формой, вроде, похожи, но отличить легко. Внешне легко, лишь по фамилии трудно.

— А почему вдруг у ксеноразумных фамилии русские? — без приглашения пани спросил Матеуш.

— Можно я?! — закричал Станислав. — Русские снова опять нарушают правила нераспространения своего языка! В смысле, они нарочно. Думают, если Русский космос, то всё им можно. Снова, короче, экспансия! Захватили архипелаг мимикристов и всех их насильно переименовали. Может, и на людей заставили быть похожими... А потом ещё жаловались: дескать, трудно быть богом... Ну правда же, пани Михалина?

Пани декан не высказалась ни за, ни против. По её выражению было трудно определить, что есть истина.

— Нет, — сказал Гжегож, — мимикристы они по жизни. Им, чтобы быть похожими, и экспансии не обязательно. Сами они, по любви. Встретят какую культуру — вмиг растворятся и имитируют. Им, полагаю, не хватает какого-то стержня. Не случайно они, если смотреть по расе — кишечнополостные, то есть двуслойные, а не трёхслойные организмы.

— Ну а русским того и надо! — закричал Станислав, пользуясь тем, что пани декан не мешает. — Увидали, что кишечники-де уязвимые, и давай имена подсовывать.

— Всё же не так, — заупрямился Гжегож. Русский космос — он ведь и правда самый большой. Но отчего это так? Русские всё открывают, но ленятся колонизировать. Всё у них идеал равноправия разных культур; ну, Великого там Кольца. Потому открывают кого — устанавливают контакт и летят себе дальше. Не пытаются строить колоний из разных тупланетян. А вот с этими мимикристами с архипелага Гагарина вышла у них промашка. Установили контакт, обменялись культурными сведениями да отдельными артефактами — типа, науки ради. В частности, обменялись и языками. Воротившись домой, подготовили и переводчиков. А потом, где-то через полвека прилетают на архипелаг, а на нём уже все говорят строго по-русски, а того языка, что раньше там был, больше никто и не помнит. Люди помнят ещё, а мимикристы нет. Вот вторая из экспедиций и пытается рассказать беднягам, дескать, вот ваш язык, заучите его назад; как-никак, это ваша история. Ну а те: «Да мы вашу историю выучили. Прошлая нам не нужна». А потом оказалось, что и прошлый язык никакой был не автохтонный, он пришёл к мимикристам совсем из другой галактики. Завезла его цивилизация Хар, тоже контакты строила. Стало быть, старый язык мимикристов — это версия харского, ну и все артефакты тоже оттуда, и прочий культурный опыт. Что ж им его изучать, если он у них неактуален. Если вкратце, то это и вся их история. Можно подробней, но выйдет уже чужая.