Я слушала его не дыша – боялась спугнуть эту странную исповедь. А это была именно исповедь, и мне хотелось надеяться, что потом Саброре станет хоть чуточку легче. Мне было жаль его, бесконечно жаль.

– Конечно, пришли полиция и инквизиция, меня все хвалили, и я был счастлив. Почему бы и не быть счастливым? Сделал важное дело, остановил преступницу. Вот только отец моей радости не разделил. Я помню его лицо – оно смялось, словно пластилиновое. Это был не гнев, не злость, это было что-то намного сильнее… – Саброра пощелкал пальцами, подбирая нужное слово. – Это было как разочарование. Я всегда был его радостью и гордостью, а оказался инквизитором.

Но он решил, что все еще можно исправить. Тогда психиатрия сделала огромный шаг вперед. Появились новые научные труды, были созданы новые лекарства, и отец решил, что сможет справиться. В тот год как раз вышла диссертация доктора Кассия Штрубе о том, что состояние ведьмы и инквизитора обусловливает патологическое изменение гипофиза – опухоль, которая появляется в мозгу, а значит, если ее устранить, то ведьма уже не будет ведьмой, а инквизитор – инквизитором.

Меня привезли в клинику, и отец начал лечение. Сначала это было электричество, потом новейшие препараты… Сейчас я понимаю, что он боялся. Он хотел меня исправить и боялся погубить. Не потому, что я был его сыном, а потому что никто не дал бы ему другой объект для исследования. Один из его коллег, замечательный хирург, предложил операцию – удалить эту опухоль через нос.

– И что же ваш отец? – спросила я, уже зная, каким будет ответ. – Он согласился?

Саброра грустно рассмеялся.

– Конечно! Тогда он окончательно исправил бы меня. Отец перевез меня в другую клинику, и я смог оттуда сбежать в ночь перед операцией. Не хотелось, знаешь ли, сделаться идиотом и ходить под себя. Тот хирург был отличным врачом, но я ему не верил. – Саброра сделал паузу и добавил: – Как я вообще мог кому-то верить, если мой отец бил меня током?

– Кто-нибудь мог за тебя заступиться? – спросила я, запоздало заметив, что перешла на «ты». Впрочем, какое уж тут может быть «вы», если человек доверяет мне настолько, что рассказывает такие глубокие и личные вещи. – Мама, другие родственники? Друзья семьи?

– Мать умерла, рожая моего младшего брата… умерла вместе с ним. Особенных друзей у нас не было, да и то сказать, это были друзья моего отца, а не мои. Гвидо, конечно, горевал и переживал за меня, но отец просто рассыпал бы его, если бы он осмелился вмешаться.

Мне представился маленький мальчик, который в одиночестве бродил по комнатам и коридорам угрюмого старого дома, мальчик, которому не с кем было поговорить, которого некому было защитить. Сердце сжалось от сочувствия и тоски.

– И ты сбежал, – прошептала я.

Саброра усмехнулся, но теперь в его усмешке было торжество.

Я словно наяву увидела, как он прячется в огромном мусорном ящике среди отбросов и грязи. Вот ящик вывозят за пределы клиники, мусорщик цепляет его крюком и волочет прочь. Тогда Саброра поднимает крышку и выскальзывает на свободу.

– Да, сбежал. Пришел в полицию, рассказал все как было и добавил, что покончу с собой, если меня вернут отцу. Меня, конечно, вернули бы, но так совпало, что в тот момент в отделении отирался журналист, собирал материал для статьи… Он все услышал и сказал, что статья обязательно будет, и в ней напишут и обо мне, и о работе полиции. Так что меня отправили в приют, потом в школу инквизиции, и к отцу я уже не возвращался. Потом отец прислал мне письмо с родительским проклятием. Я ему не ответил.

Когда Саброра закончил рассказ, я неожиданно поняла, что стало совсем темно. На улице зажглась цепочка фонарей, кто-то из слуг заглянул в сад и, убедившись, что мы просто сидим на скамье, ушел обратно в дом. На душе было сухо, пусто и очень горько. Мне было жаль мальчика, которого изувечил единственный родной человек. Мне было невыносимо стыдно из-за того, что я почти заставила его рассказать мне об этом. Но я хотела надеяться, что ему стало легче. Пусть хоть немного, но легче. Теперь рядом с Сабророй был человек, с которым он смог разделить свою боль.

– Как ты думаешь, может ли наша ведьма быть душевнобольной? – спросила я. – Может быть, твой отец ставил на ней эксперименты? И теперь она преследует тебя, чтобы отомстить?

Саброра одарил меня снисходительным взглядом. Посмотрел на коробку, тихо стоявшую рядом, так, словно только сейчас вспомнил о торте.

– Я не наводил справок о его исследованиях, – признался Саброра. – Я вообще ничего не хотел о нем знать.

– Знаешь что? – сказала я. – Пожалуй, нам с тобой очень нужно сделать еще одну вещь перед чаепитием. Одну очень важную вещь.

Мы вошли в дом. В столовой накрывали поздний ужин – судя по запаху, рагу из кролика с овощами. Гвидо неторопливо поправлял одну из ламп, и я обратила внимание на небольшую лесенку, на которой он стоял.

Когда дворецкий спустился и отряхнул руки, то я сказала:

– Гвидо, помогите нам, пожалуйста. Поможете?

Кажется, Саброра понял, что я хочу сделать, и меня радовало, что он даже не пробует сопротивляться. Он просто стоял, молчал и смотрел куда-то в свое прошлое – возможно, в тот день, когда вернулся в этот дом и подошел к портрету своего отца.

– Разумеется, госпожа Эрна. – Гвидо с достоинством улыбнулся. – Что нужно сделать?

– Снять тот портрет, – указала я на картину, повернутую лицом к стене. – В сад мы ее сами вытащим.

Гвидо с искренним удивлением посмотрел на хозяина дома. Саброра держался так, словно смотрел на какую-то ведьму, которая горела на костре, и ему нравилось то, что он видел.

Дворецкий перевел взгляд на меня и спросил:

– Вам потребуется что-то еще?

– Жидкость для розжига, – решительно ответила я. – У вас есть?

– На кухне найдется.

Саброра стоял молча. Когда Гвидо вернулся и, протянув мне темно-зеленую бутылку с вонючей жижей и картонную коробку с длинными каминными спичками, пошел к лесенке, инквизитор произнес:

– Незачем вам туда лезть, Гвидо. Я должен сделать это сам.

Его слова согрели меня. Меньше всего я хотела, чтобы ему было плохо. Занозы, которые заставляют тело и душу гнить, нужно вырывать с корнем – и лучше поздно, чем никогда.

На всякий случай Гвидо сделал несколько шагов в сторону. Саброра забрался на лесенку, снял портрет с крючка и сбросил его на пол. Портрет перевернулся, и я увидела изображение седого мужчины с волевым суровым лицом и сжатыми в нить губами. Серые глаза смотрели так, словно собирались заглянуть в самые сокровенные уголки души. Надо же, а ведь кто-то шел к нему лечиться…

– Понесем? – спросила я.

Саброра спустился и, махнув рукой, отправил в сторону картины облако искр. Портрет медленно поплыл к выходу. Энрике Леонардо Саброра смотрел так свирепо, словно надеялся остановить своего сына. Наверно, у него был именно такой взгляд, когда он привязывал двенадцатилетнего мальчика к операционному столу и пускал ток.

Во мне вновь ожила злость. Как можно делать такие вещи с собственным ребенком? Каким бессердечным мерзавцем нужно быть? И самое страшное – для всех остальных он был врачом, спасителем, другом. Ему верили.

– Почему он ненавидел инквизицию? – спросила я, когда мы вышли в сад.

Портрет прогрохотал по ступеням, холст порвался, и отец Энцо лишился куска головы. Саброра улыбнулся. Во мраке, мягко подсвеченном уличными фонарями, его улыбка была наполнена торжеством. Он собирался победить свое прошлое, а для этого нужна сила духа, и у Саброры она была. Я поняла это в ту минуту, когда он спрыгнул с балкона, чтобы спасти меня от кабанов.

– Потому что его бабка была ведьмой, – сказал Саброра.

Да, что-то в этом роде я и ожидала услышать. Неудивительно, что в его отце зародилась ненависть.

– Злонамеренной, к сожалению. Ее сожгли… Но отец любил ее всем сердцем. Она воспитывала его, делала для него все, что могла. У них было такое глубокое духовное родство. Знаешь, я пытался оправдать его. Говорил себе, что он испытал много горя, когда мою прабабку казнили. У него и правда словно отрезали часть тела. Но…