Саброра стоял чуть позади. Когда я опомнилась и обернулась, он показал мне мои туфли, которые держал в руке, и я невольно рассмеялась.

– Честно говоря, ни разу не видел ведьму, которая бы смеялась в моем обществе, – признался Саброра, когда мы неторопливо побрели по песку в сторону небольшого ресторанчика.

Судя по запаху, там готовили морепродукты, которые выловили где-нибудь неподалеку. Устрицы открывали раковины, демонстрируя нежное смуглое содержимое, мидии чернели неприступными рыцарями в черных доспехах…

– А я никогда не видела моря, – ответила я. – Но всегда хотела посмотреть.

– Ты училась где-нибудь? – спросил Саброра.

– Да. В кулинарном колледже, трехмесячные курсы. Для ведьмы это лучше некуда.

Я вспомнила эти три месяца: осторожное презрение однокурсников, их отстраненность, брезгливое внимание преподавателей и мое упрямое стремление стать лучшей. Да, я ведьма. И да, несмотря на это, я буду готовить лучше всех вас – не потому, что колдую, а потому что не даю покоя рукам, которые растут из правильного места. На выпускном экзамене мой яблочный десерт был самым лучшим, но, конечно, диплом с отличием получила обычная девушка.

Я давно не вспоминала об этом, а теперь вдруг вспомнила.

– А я окончил Королевский государственный университет, – сказал Саброра. – Мне предлагали преподавательское место, но я не захотел. Практика всегда интересовала меня больше теории.

Прошла парочка – немолодой мужчина, похожий на побитого жизнью бульдога, и юная свеженькая барышня. Скорее супруги, чем отец и дочь. Увидев Саброру, они улыбнулись, поприветствовали нас, и я подумала, что об инквизиторе здесь сплетничают. Неудивительно: безжалостный убийца, которого выперли в отставку, а он ходит с таким видом, словно ничего не произошло, еще и невесту с собой привез.

– На нас таращатся, – сказала я, когда парочка прошла.

Саброра усмехнулся.

– Ничего удивительного. Про ваши сладости говорит весь город. Про меня тоже.

– Почему вы не хотите рассказать о том, что это был фамильяр?

Я никогда не имела дела с фамильярами, но в общих чертах знала, как их создают. Если кому-нибудь рассказать обо всех этапах, то вряд ли он сможет спать по ночам.

– А зачем?

– Ну как зачем? – удивилась я. – А ваше честное имя?

Только сейчас я поняла, насколько мило и непринужденно мы выглядим. Прелестная парочка. Инквизитор идет по пляжу с ведьмой и несет ее туфли. Мне сделалось не по себе, но я тотчас же обнаружила, что это чувство не приносит мне неудобств. Да, несет. Он мой жених, в конце концов, пусть и выдуманный.

– У инквизитора нет честного имени, – с некоторой печалью признался Саброра. – Нас уважают, потому что мы уничтожаем ведьм. Нас ценят, ведь мы истребляем зло. Нам жмут руки и сажают за лучшие столы, но при этом что?

– Боятся, – едва слышно сказала я.

Саброра кивнул.

– Верно. Боятся. Потому что мы убийцы. Не знаем ни пощады, ни жалости.

Я испуганно подумала, что сейчас он снова упомянет ту историю с ведьмой и фамильяром, но Саброра промолчал.

Впереди были скамеечки, на которых расположились немногочисленные гуляющие. Видя, что мы приближаемся, барышни принялись перешептываться, бросая в сторону инквизитора весьма красноречивые взгляды.

– Пусть убийцы, пусть беспощадные, – усмехнулась я. – Зато вы, инквизиторы, страшные богачи, и любая барышня не просто пойдет за вами, а побежит. На вас смотрят с интересом, Энцо.

Саброра рассмеялся, словно я сказала что-то невероятно потешное.

Мы сели на скамеечку, я забрала у него свои туфли и, застегнув правую, спросила:

– А тут что-то будет? Такое ощущение, что все чего-то ждут.

– Танец рыбок, – ответил Саброра. – Прелестное зрелище, вам понравится.

Постепенно сделалось совсем темно. Из ресторанчика, который лежал в десятке шагов от скамеек, подбегали официанты с холодным шампанским, и мне стало казаться, будто мы пришли в театр.

Фонарей не зажигали, и я удивленно поинтересовалась:

– А как же мы тогда увидим рыбок?

– Смотри, – ответил Саброра и кивнул в сторону моря.

Я изумленно ахнула. В воде разливалось спокойное золотое свечение, словно там, в глубине, загорелся огонь. «Начинается, начинается!» – восторженно заговорили зрительницы. Из моря вдруг вырвалась золотая комета, поднялась над водой, расплескивая искры, и, перевернувшись, вновь ушла в воду. Я увидела круглые монетки чешуи, изящный хвост, черный глаз – рыба казалась не живым существом, а ювелирным изделием.

А потом их вылетело сразу шесть. Рыбы вырывались из воды, крутились в воздухе так, словно хотели укусить себя за хвосты, рассыпая во все стороны сверкающие брызги, и это было настолько яркое, чудесное зрелище, что я почувствовала себя ребенком, которого родители привели в цирк и он замер от восторга, забыв, как дышать. Рыбки плясали над морем, и я подумала: надо загадать желание. Это ведь не просто так, это настоящее волшебство, чистое и хорошее.

А потом вода налилась тьмой, налетевший ветер отогнал последние искры, и, когда Саброра оттолкнул меня в сторону, а люди завизжали, я смогла лишь растерянно подумать: «Не успела».

Ничего я не успела.

Тьма выбиралась из воды. Бесформенная и густая, наполненная запахом водорослей и гнилых ракушек, она поднялась до самого неба и проглотила россыпи созвездий.

Вместе со всеми я побежала было с пляжа, но затормозила и обернулась. Саброра шел к самой кромке моря с таким небрежным, почти светским видом, словно перед ним был не сгусток мрака, а официант, который пришел принять заказ. Он собирался сражаться. Он шел, чтобы сделать то, чему посвятил жизнь.

И я не могла оставить его одного. Просто не могла, вот и все.

Девушки визжали, захлебываясь своим ужасом. Вот одна из них споткнулась, упала, и по ней едва не пробежали товарки. Кто-то из мужчин помог ей подняться и поволок с собой.

А я бросилась обратно, прорываясь сквозь ревущих от ужаса людей, и закричала:

– Энцо!

Саброра даже не обернулся. Дернул головой, словно расслышал мой голос в общей суматохе и остался недоволен.

Тьма клубилась, наваливалась на берег, сминая все на своем пути. Полетели в стороны скамейки, рассыпаясь обломками и щепой, вскипели волны, расшвыривая вываренных золотых рыбок – в их мутных глазах плескалась смерть. От тьмы веяло таким безысходным ужасом, что хотелось сесть, закрыть голову руками и заскулить. То, что вышло к нам, было не просто гибелью со дна моря – оно стирало жизнь, как ластик стирает неверный набросок.

Это был даже не страх – я смотрела на тот бесконечный ужас, за которым открывается смерть. И она потопчется на берегу, а потом двинется дальше, в город. Я представила изуродованные улицы, дома с выбитыми стеклами и сорванными ставнями, сломанные деревья, вырванную дверь «Белой цапли» и изувеченных мертвецов повсюду, и поняла, что не уйду.

Ведьма, которая подняла «парус» в Ханибруке, сейчас бы пела и плясала, но я была не из таких ведьм.

– Энцо… – уже не крикнула, а выдохнула я.

Саброра плавно повел рукой в воздухе, пробуждая знакомый «гексенхаммер», и я испуганно подумала: маловато будет. Ой маловато.

У ведьм, которые попадали в засады с большим количеством инквизиторов, было особое заклинание, оно называлось «освободителем» и могло разметать по клочку всех, кто отважился бы встать на пути. Однажды, еще в детстве, я его испробовала – тогда наш деревенский сарай разобрало по бревнышку, а разбежавшиеся куры потеряли все перья. Ох и досталось же мне тогда…

«Гексенхаммер» в руке Саброры наливался огнем, и в его свете я наконец-то во всей красе увидела то, что вышло из моря. Тьма свивалась в десятки щупалец и перепончатые крылья, тьма дымилась, и из нее проступали сотни распахнутых мертвых глаз, тьма простирала руки к берегу, не зная ни пощады, ни жалости. Кто-то заскулил от ужаса – и я вдруг поняла, что это я сама скулю.

Вспомнился тот огонь, который когда-то в детстве наполнял мои руки. Вспомнилось, как он тек, наполняя собой каждый сосуд и согревая, но не обжигая, и как потом вырвался. Это было освобождение от всех страхов и исцеление души. Это была подлинная свобода человека, который делает то, что должен.