— Н-нет. Не хочу выдумывать, а точно никак не помню.

— Слышали, — проговорил Джорджо Джарвис, курсант-пилот, — что они сами спустились проверить сигналы.

— Что за сигналы?

Джорджо замялся (или замялось):

— Ну, я не знаю, какие… Но, вроде, сигналы… Так говорят…

— Кто говорит?

Тишина.

А Боджко Боджко, курсант-пилот предположил такое:

— Генералы, наверное, не могли погибнуть случайно. Ведь в Академии хоть и много опасных для жизни мест, но все они полностью прикрываются многоступенчатой системой защиты. Но, возможно, система защиты отключалась кем-то вручную. Может, вам, господин инститорис, как-то проверить такую версию…

— Кто мог её отключить, по-вашему?

— Мало ли кто. Злоумышленники. Недоброжелатели…

— Например?

— Извините, но я не могу привести примера. Просто логика говорит, что если три генерала были кем-то убиты, значит, был кто-то кто их убил.

— Но не сами себя?

— Может, и сами. Почём мне знать. Просто не верю я в слухи про глупый несчастный случай. Только в личную глупость и личную злую волю.

Смело сказал? Как бы не так: ерунда, рисовка.

Айзекс, курсант-десантник, пожалуй, единственный выдал мало-мальски удобный для Гельма слух:

— Будто бы все эти три генерала спорили с Академическим Советом. И хотели что-то значительное изменить в здешних наших порядках.

— Что изменить?

— Никто не знает, господин инститорис.

Явная ложь. Как может никто не знать, если, по-видимому, знают все? Как может функционировать слух, если в его содержании нет никакой конкретики? «Слышали: кто-то хотел у кого-то чего-нибудь изменить, и кому-то совсем не хотелось, чтоб изменилось что-то»…

— Может быть, — Айзекс нашёл для инститориса «выход», — необходимые сведения о конфликтах в Совете сохранились в протоколах его заседаний?

Да, может быть. Хоть искать их там — безнадёжная мера. Кто генералов убил, тот не оставит следов в протоколах. Или оставит какой-нибудь ложный след.

Специально такой, чтобы никак не понравился Галактическому Альянсу. Вроде того, по какому пошла внутренняя следственная комиссия.

16. Инститорис Гельм

После курсантов Гельм пригласил на беседу нескольких преподавателей — пользуясь тем же, выборочным подходом. Майора Ставри, младшего полковника Фродо, полковника Дарки. Толку большого не ожидал, но кое-чего добился. Хоть говорил с ними даже не наедине, а со всеми сразу.

Предположения преподавателей о генеральской гибели не были столь фантастическими, как у их воспитанников. Ни о какой таинственной шахте с нарушенной злоумышленниками системой защиты речи больше не шло. Преподаватели, определённо, знали, что тела генералов служители обнаружили в их собственных комнатах. Правда, откуда на них снизошло это знание, затруднялись ответить. Предполагали, что кто-то, наверное, проболтался. То ли один из служителей, нашедших тела, то ли, что тоже возможно, кто-то из членов комиссии. Это при том, что неразглашение важных деталей предписывалось уставами — в частности, даже уставом самой Академии.

Из удививших Гельма гипотез о мотивировке гибели генералов наиболее необычной была такая — от майора Ставри:

— Может, Альянс хочет закрыть Академию, а генералы всё-таки были против?

— Почему бы Альянсу её закрыть?

— Стал придираться. К чему — не скажу, но я слышал, придирок много.

— То есть, по вашему мнению, генералы были убиты по приказу от Галактического Альянса?

— Я не настаиваю, но и не исключаю. Думаю, это предположение не из невероятных. Если комиссию по расследованию ныне отправили на гауптвахту по велению из Альянса… — Всё-таки ректор никак не посмел вовсе не подчиниться мною поддержанному требованию Альянса, внутренне возликовал инститорис. — …не означает ли это, что кто-то в Альянсе боится, что праввда всплывёт?

А вот за этакое подозрение, если Гельм его зафиксирует, плохо придётся майору Ставри. Неужели он этого не понимает?

Правда, Гельм-инститорис ещё хорошенько подумает, нужно ему зафиксировать, или нет. Ибо доносы подобного рода порой обоюдоостры.

— Ну а что вы расскажете об отношениях в педагогическом коллективе?

— Ровные, — отвечали преподаватели, — деловые.

— А межличностные?

— Господин инститорис, поймите нас правильно, — произнёс младший полковник Фродо. — Всё-таки среди преподавателей Академии между людьми и роуз-айлендерс есть определённый культурный барьер. Преодолеть его можно, но при условии обоюдных усилий сторон. Генералы военного флота Галактического Альянса редко прикладывали соответствующие усилия. Ведь они генералы, к тому же — люди. Потому и смотрели на нас в основном свысока.

— А другие преподаватели-люди, не генералы?

Фродо вздохнул:

— Вы о тех, что уволились из Академии? С ними было немного иначе. Они чувствовали неловкость перед курсантами из-за своей неспособности выполнить лётные и десантные упражнения, разработанные для роуз-айлендерс.

— Не выполняли? Совсем?

— Не укладывались в нормативы. Скорость реакции у нашей расы превышает обычную для человека, причём намного. Мало кто может не ощущать личной неполноценности, обучая курсантов тому, чего сам не способен сделать. Мне самому бы такое по душе не пришлось.

— Мне бы тоже, — присоединился полковник Дарки. — Не по душе. Ещё бы.

Не по душе? Это, сказал про себя инститорис, ещё вопрос, точно ли есть она у тебя, приятель. Всё же роуз-айлендерс — раса отличнейших имитаторов. Ну а присутствие души у её представителей объективными методами не измеришь. Только путём умозаключений на основе поведенческих данных, то есть, как раз того, что подлежит артистической имитации этой негуманоидной расы.

17. Инститорис Гельм

Напоследок ему захотелось побеседовать с трупами. Невозмутимый служитель Джеронимо без затруднений привёл его в нужное место.

Тела погибших генералов лежали в подвальном зале главного здания Академии, в специальных криосаркофагах с прозрачными стенками, наилучших с позиций удобства проведения внешних осмотров.

Гельм наотрез отказался от услуг роуз-айлендера, отвечавшего в Академии за медицинские освидетельствования, благо, некогда сам получил медицинскую степень в патологоанатомической области. Что бы дала ему ныне помощь нечеловека, даже, допустим, и разбирающегося в вопросе? Нечеловека, который и так уже изложил все свои предрассудки в трёх письменных заключениях.

В деле, внимательно Гельмом изученнном ещё до отлёта из Уошингтон-Пойнта, имелись уже все медицинские данные, собранные на момент обнаружения тел. Экспертиза — за что медика стоило благодарить — проводилась новейшими методами, не требующими хирургического вскрытия. Хорошо, что не вскрыли тела: Гельму теперь было удобно сравнивать. В частности, оценить целостность внешних покровов. Даже придирчиво оценить.

Верно, что нет ни малейших следов внешнего вмешательства. Как и указывал медик-эксперт. Лишь на лицах — гримаса интенсивного ужаса. Однотипна у всех троих, моментально бросается в глаза при осмотре.

А приборы, просвечивающие тела на предмет изучения внутренней среды организма, не находят малейших следов предсмертной интоксикации, как и явных ранений внутренних органов, состоявшихся в направлении изнутри, ну как если бы приняли внутрь материальный объект, способный к превращению в нечто иное, несовместимое с жизнью.

Смерть у всех у троих генералов выглядела одинаково. Главный момент её — остановка сердца. Но вот чем она вызвана? Словно бы некоторой внутренней аномалией, неисправностью в функционировании нейронной сети, результируемой внезапным импульсным разрядом, остановившим сердечную мышцу. Походило на то, что генералы убили себя сами — мысленным актом, направленным на самоуничтожение. На вариант, о котором писал эксперт как о единственном, приходящем ему на ум.