- Не бери дурного примера, - сказал второй.

- Будут неприятности, - пообещал третий.

Флорес дал понять, что не расположен бояться охранников, которые остальных отдыхающих даже не заметили.

- Ты на них не смотри, - посоветовал второй. - С ними предстоит разговор особый. Не сегодня. Когда-нибудь.

- Ну и со мной пусть будет когда-нибудь. Зачем же сегодня?

- Ты не с ними, - пояснил первый, - ты здесь совсем один. Потому ты будешь работать сегодня.

- Что не понятно? – рявкнул третий.

- Всё понятно. Но несправедливо!

Эти трое надеялись переупрямить Флореса?

Дольше других держался второй. Звали его то ли Барри Смит, то ли как-то похоже.

- Справедливости в мире нет, - говорил он Флоресу доверительным тоном, - это для тебя новость? Навести её в нашей отдельно взятой шахте тем паче надежды мало. Такое не под силу даже богам. Даже Ральфу Стэнтону!..

- Барри, да ты увлёкся, - предостерёг вполголоса первый охранник. – Поминать имя шефа всуе – плохая тактика. А ещё худшая – заявлять, что что-то ему не под силу. Парня следует вздуть, а не лясы точить, верно?

Барри Смит на то возразил:

- Вот ещё – кулаки марать. Вздуют его свои же братья по смене. Половина будет бить, а вторая половина радоваться: парень угодил между стульями. Он и сам это уже понимает, по лицу – не дурак… Ну так вот, - вернулся Барри к прерванной было лекции, - какова задача у начальника шахты Ральфа Стэнтона и у нас, охранников, скромных проводников его воли? Навести на шахте порядок. Не справедливость – порядок! Усёк?

- Так какой же здесь порядок? – Флорес окинул рядом сидящих особей красноречивым взглядом. Встретил их взгляды – многообещающие.

- Какой порядок? Максимально возможный! – отчеканил Барри Смит.

По сути, ничего нового не сказал. С уголовниками, которых прибыла целая туча, администрация шахты справиться не может, вот и сгоняет злость на отдельных строптивых рудокопах, за которых никто не вступится.

- Ради чего работает шахта? – не унимался Смит. – Ради выработки. Что может сделать охранник, чтобы выработка не снижалась, а? Он заставляет работать всех, кого можно заставить!

- Меня, стало быть, можно? – усомнился Флорес.

- Если не заставлять таких, как ты, Ближняя шахта остановится! А почему? Все начнут говорить: «несправедливо». Все станут кивать на хорошо устроившихся воров и устраивать сидячие забастовки. Если это позволить «справедливости ради» даже одному тебе, следующий борец за права будет кивать и на тебя: почему, дескать, этого не нагнули?

- Вы боитесь цепной реакции, - догадался Флорес.

- Её самой, - подтвердил красноречивый охранник.

- Ладно, я понял, - Флорес вздохнул, - к сожалению, ничем не могу помочь. Вы не справились с уголовниками – их прибыло слишком много. Вы не справитесь и со мной – я слишком упрям. Остаётся пожелать вам успеха с другими. С теми, кто пойдёт вслед за мной. Уж их-то вы точно вернёте на путь истинный. Говорят, таких упрямцев, как я, больше не бывает.

7

Флорес высказался. Дальше были побои. Красноречивый охранник Барри Смит принципиально в них не участвовал, но остальные-то два – покрупней его да постарше - умели вправлять мозги рудокопам исключительно механическим путём. Да и не столько вправить хотели, сколько оттянуться: не любили противоречий, повыходили из себя, а виновник-то под рукой. И кажется, своими побоями хотели что-то доказать не только Флоресу, но и Смиту. Мол, погляди-ка, юноша, как славно наше послание на языке побоев сейчас воспримет этот упрямец. Не воспринял? Да? Ну так мы добавим…

Хорошенько размявшись, первый и третий безымянные охранники (Флорес так и не слышал имён, но неплохо запомнил лица) побежали догонять Барри Смита – тот без них ушёл патрулировать Особую штольню.

Их уход стал сигналом для уголовников:

- Что, охрана тебя уже вздрючила? А нас не колышет! Что ты, гнида, болтал про несправедливость? Хотел подставить честных ребят?!

Кто бы сомневался, что на Флореса вся эта стая непременно накинется!

Убивали? Нет. Ничего бы не помешало. Стоило взять кирку… Но растягивали удовольствие. Покалечить, возможно, хотели, но и то не сразу: сперва сломить. Растоптать, жёстко переупрямить. Когда били, плевали ему в лицо и что-то злобно шипели. Флорес держался. Пока мог, запоминал лица обидчиков. Пригодятся. Имена? Нет, не надо имён. Того и гляди, перепутаются. Лица надёжнее. Всплывут в памяти вместе с болью.

Боль? А вот её Флорес изо всех сил превращал в древесную память и отправлял в будущее. Там пригодится, поможет не дрогнуть в годину жестокой мести. А в настоящем? Нет, не нужна.

Флорес ведь не забыл: он дерево. В известном ему смысле. С каждым ударом деревенел – пусть отобьют конечности. Дерево не ведает боли в том смысле, в каком от неё изнывает фауна. Дерево стоит твёрдо, кто бы и чем его не метелил. Дерево фиксирует свои боли в дефектах коры, в обломанных сучьях, в памяти годичных колец.

Что это за узенькое кольцо на распиле? Третий год прозябания в карантине на Эр-Мангали. Трудное было время. Приходилось спускаться в шахту на глубину много ниже своих же корней. Приходилось бороться с мелкими паразитами, которые мнили себя лесорубами, но так ни разу и не прибегли к помощи топора. Где же ныне те паразиты? Сдохли в безвестности. Имена их не сохранились. Это кольцо годичное – единственный по ним след.

8

Починил его Гонсалес. Долго чинил, удивлялся живучести. Вспоминал о лучевой ране Трентона как о детской задачке по арифметике с одним неизвестным. А у Флореса тех неизвестных выдался для него полный букет. С единственным якобы известным: Гаррис обещал, что выживет, а суеверный доктор его пронырливым россказням доверял.

Кстати, мог бы не выжить. Очень даже спокойно. Как-никак, в его смене никто не побеспокоился даже поднять из шахты его полуживое тело. Ну ещё бы: кто не бил, тот радовался. Как и пообещал умный человек Барри Смит, единственный из тех трёх охранников, которому Флорес решил сохранить жизнь. Остальным пожить не получится, ведь Флорес-то жив.

А ведь кончался уже – в чёртовом коридоре перед Особой штольней, рядом с киркою, каскою и лопатой. По счастливой случайности один рудокоп из следующей смены прошёл мимо – их-то смена в Особой штольне не работала никогда. Рудокоп этот знал Гонсалеса: ну ещё бы, по другой счастливой случайности этой следующей сменой оказалась та самая, куда добрый Бенито Родригес от чистого сердца записал всех-всех-всех.

Две случайности наложились, и Гонсалес прыг - оказался рядом. Правда, Флорес того не видел, не слышал, не осязал. Он, во-первых, был без сознания; во-вторых, он был внутренне полным деревом, нечувствительным к мельтешению быстрых секунд, минут и часов человеческой жизни. Да и - чего там копаться в таких мелочах – вообще ни к чему не чувствительным. Одеревенел на совесть, попробуй кто достучись.

Дальше, когда Гонсалес его перевёз в посёлок и принялся тупо лечить, Флорес однажды очнулся, какие-то виды чувствительности постепенно себе вернул. Зрение, слух – человеку без них трудно. Но с осязанием распрощался, видимо, навсегда; дерево не осязает, в том немалая сила. Сила легко противостоять всякой телесной боли.

Ну так вот: Флоресу нужна эта сила. Ещё бы! Кто рассчитывает вернуться в смену, способную размесить человечье тело до состоянья бесформенного комка теста, тот понимает эту необходимость.

9

Исцелённое тело Флореса украсили шрамы. Будто трещины древесной коры, наскоро залепленные садовником. В первые месяцы Гонсалес много внимания кожным покровам не уделял. Сложные переломы, отбитые органы – всё это лежало внутри штопаного мешка. Лишь потом док забеспокоился: кожа заживала как-то не так, огрубела, сделалась твёрдой. Тут-то и пришлось обнаружить утрату тактильной чувствительности, о которой исполненный скрытности Флорес до сих пор не распространялся.