Золотые струи тумана становились все гуще, поднимаясь выше и выше. Забор, доктор Пелегрини, санитары, которые тряслись от страха, казались янтарными призраками в его глубине.

– Стреляйте! – прокричал доктор, обернувшись, и его голос прозвучал как через толстый слой ваты. – Стреляйте, идиоты, его еще можно остановить!

Энцо не шевелился. Его рука в моей руке была тяжелой и ледяной – такой, словно из него ушла жизнь, выплеснулась сверкающим туманом, окутывая холм. Все, что я смогла делать, – держать его за руку. Отдавать тот огонь, который наполнял меня, плыл под кожей, тот огонь, который был моей сутью. Если бы я могла отдать ему свою душу, то я отдала бы.

Когда над холмом прозвучал выстрел, затем второй, и Энцо начал заваливаться куда-то вбок, а удар в грудь отбросил меня назад, я успела лишь взмолиться: «Мамочка, помоги!» – и выплеснула вперед все, что еще во мне оставалось.

Я очнулась, почувствовав укол в руку. За ним сразу же пришли прикосновение тихого ветра к лицу, запах лекарств и чистящего средства для полов, и воспоминания о том, что случилось в «Убежище», нахлынули на меня ледяной волной, сбивая дыхание.

Где я? Где Энцо?

– Тихо, тихо. Все хорошо, – сказал мягкий женский голос.

Встрепенувшись, я открыла глаза и увидела чернокожую девушку в зеленом костюме с биркой «Доктор Анна Андерсон» на груди.

Она убрала шприц, показала мне три аккуратно наманикюренных пальца и поинтересовалась:

– Сколько пальцев видите?

– Три, – просипела я.

Доктор Анна кивнула, одарила меня веселой белозубой улыбкой и спросила:

– Как вас зовут?

– Эрна Уиллоу.

– Отлично. Что последнее помните?

В памяти проплыл янтарный купол, которым накрыло холм с «Убежищем», вырезая его из мира, но я знала, что об этом лучше не упоминать. Чем старательнее я буду хранить молчание, тем лучше. Настоящие хозяева «Убежища», для которых там выращивали ведьм, не опустят руки: со мной и Энцо будут говорить в других местах, и не так ласково, как доктор Анна.

Ничего. Я выстою. Я ведьма, и мне не привыкать сражаться.

– Мы с Энцо Сабророй ехали в Меленборг, – медленно проговорила я. Доктор Анна не сводила с меня взгляда. – Там клиника, «Убежище святой Магды»… Я единственная ведьма, которая уцелела после «гексенхаммера»… – Голос окончательно скомкался в горле, и я просипела: – Я в клинике?

А если у нас с Энцо ничего не вышло?

Только не в «Убежище». Только не там.

– Да. – Она взяла с прикроватной тумбы стакан воды, провела металлической палочкой по моим губам. – Но не в «Убежище». Там на вас напали, когда господин Саброра пытался остановить спонтанный выплеск магии у одного из пациентов. Он успел выхватить оружие у одного из охранников и…

– Энцо жив? – спросила я, надеясь, что тревога, которая сейчас заполняла меня, не выплеснулась на лицо и не прозвучала в голосе.

Моя рука еще хранила ледяное прикосновение его пальцев. Я не могла его потерять, я не…

– Жив, – кивнула доктор Анна. – Лежит в соседней палате, сейчас там господин Торигроссо. Побеседуете с ним? Он велел сказать, когда вы очнетесь.

– Конечно, – улыбнулась я.

Энцо был жив, мы вернулись домой. Если бы так не болело плечо, туго перетянутое бинтами, то все было бы совсем хорошо.

Торигроссо пришел через четверть часа – угрюмый, вымотанный, но все равно довольный. Когда доктор Анна вышла из палаты, оставив меня наедине с полицмейстером, он осторожно присел на край кровати и сказал:

– Официально у одной из ведьм, которая лечилась в «Убежище», произошел выплеск магии. Саброра пытался ее остановить. Начались паника, стрельба. Он смог вытащить вас и Итана Хатчиссона, но потом все рухнуло в желе, и Саброра уже никому ничем не мог помочь.

Я только вздохнула.

– Я ничего не помню, господин полицмейстер. Вообще ничего. Как звали ведьму, которая все это устроила?

Торигроссо только руками развел.

– Теперь поди знай! Заварили они кашу, конечно.

– А что еще было делать? – спросила я едва слышно. – Утереться и уйти, потому что там растят ведьм для министерства обороны?

Торигроссо понимающе усмехнулся.

– Как хорошо, что иногда все можно свалить на ведьм, – так же тихо произнес он. – Министерские там сейчас носом землю роют, но желе – штука такая: кто в нее попал, тот уже не вылезет. Вернее, вылезет, конечно, но через триста лет. Никаких хвостов не осталось.

– Уйдут ни с чем?

– Вот именно.

– Сколько еще таких «Убежищ» по стране… – вздохнула я.

Торигроссо ободряюще похлопал меня по запястью своей тяжеленной ручищей.

– Главное, что вы убрали то, которое было у нас под боком, – улыбнулся он. – Убрали быстро и чисто.

– Нас ведь еще будут допрашивать, – сказала я, глядя Торигроссо в глаза. – Мы единственные выжившие свидетели.

Торигроссо устало опустил веки. Вздохнул.

– Разумеется, от вас так просто не отстанут. Но вы стойте на своем. У вас отлично получается.

– Как там Энцо? – спросила я. – Как Итан Хатчиссон?

– Живы, живы, – поспешил успокоить меня Торигроссо. – Энцо ранен, но доктор Анна говорит, что завтра отпустит его домой на долечивание. Вас тоже.

«Домой», – повторила я. Завтра мы с Энцо вернемся в дом среди яблоневого сада, и начнется прежняя жизнь – спокойная, тихая, с черничными кексами и ракушками на берегу. Мы оба ее заслужили.

– А Итан? – не отставала я. – Вы понимаете, кто он теперь?

Торигроссо вздохнул, вновь сделавшись похожим на усталого рыжего бульдога, который хочет не отвечать на вопросы, а вздремнуть где-нибудь.

– Ведьмак, да. – Он покачал головой и добавил: – Ничего с ним страшного не будет. Поедет в Марнахен после допросов министерства обороны, я его поселю на одной из полицейских квартир. Мы втроем сейчас состряпали и проговорили несколько раз отменную легенду, подкопаться не должны. Ну а ведьмак… что ведьмак? Станет жить дальше. И вы знаете, у меня такое чувство, что жена его все-таки заберет.

Я не стала уточнять, почему он так решил, но подумала, что возвращение Итана Хатчиссона к бывшей супруге – это лучшее, что могло бы с ним случиться.

Хотелось верить, что со мной и Энцо тоже все будет хорошо. Эта надежда – единственное, что у меня было.

Нас допрашивали по отдельности.

Допрос начали прямо в больнице. Через час после того, как Торигроссо попрощался со мной, в палату пришел мужчина в темно-сером костюме и с неприметной внешностью, будто присыпанной пылью. Несмотря на то что он был похож на долговязого мотылька и выглядел безобидно, чутье подсказывало мне, что это хищник и с ним лучше не связываться. Он был в ярости, хоть и старался держаться спокойно.

– Так кто, вы говорите, стрелял первым?

Я улыбалась, словно деревенская дурочка, и отвечала:

– Господин офицер, я ничего такого не говорила. Я ничего не помню, совсем.

Допросчик искренне боролся с желанием взять меня за шиворот и встряхнуть как следует. Он бы наверняка это сделал, если бы не доктор Анна, которая сидела на табурете в углу, похожая на хрупкую статуэтку, вырезанную из черного дерева: она смотрела так, что невольно хотелось соблюдать все приличия.

– И зачем вы поехали в Меленборг?

– Там клиника. «Убежище святой Магды». Лучшие специалисты в стране.

– Что сделал доктор Пелегрини, когда стало подниматься желе?

– Господин офицер, я этого не помню. Помню, как мы сходим с поезда, доктор Пелегрини нас встречает… и все.

Допросчик что-то сдавленно прошипел и обернулся к доктору Анне.

– И надолго такое с ней?

– Возможно, навсегда, – невозмутимо ответила она, сцепив пальцы в замок на колене. Допросчик ей не нравился, и доктор Анна даже не пыталась этого скрывать. – Воспоминания оказались настолько травмирующими, что мозг заблокировал их, для того чтобы психика не перегорела. Отсутствие воспоминаний спасает ее от безумия.

Допросчик обернулся на меня и резко спросил: