Возможно, он думал, что я стану спорить. Например, скажу, что я не его вещь и он не смеет мной командовать, несмотря на то, что спас от народной расправы. Именно так поступали девушки в романах, которые обожала Марлен. Но я решила, что это глупо. Сейчас было не то время, чтобы показывать свою независимость. Которой у меня к тому же и не было.

– Да, хорошо, – кивнула я. – Конечно.

Саброра хмуро отделил дольку апельсина и принялся старательно очищать ее от волокон. Я смотрела, как движутся его пальцы, и вдруг подумала: неужели он волновался? Нет. Быть такого не может. Инквизитор не станет переживать о ведьме. Но… Но в его взгляде была тревога. Он прятал ее глубоко-глубоко, но она все-таки была.

– Я принесла вам кое-что, Энцо, – сказала я и протянула ему свою коробку. – Вот. Это называется «Сладкий бриз», и… В общем, вы первый, кто его попробует. У меня еще не было случая поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, так что… Вот.

Я вдруг почувствовала себя неумехой и размазней.

Саброра вопросительно посмотрел на меня, небрежно бросил недоеденный апельсин в траву и принял коробку так, словно там была бомба. Но никакой бомбы – просто суфле из манго и питахайи на нежнейшей бисквитной основе, покрытое манговым желе и украшенное кусочком киви, шариком питахайи и кокосовой стружкой. От съедобных цветов я пока решила отказаться.

Саброра открыл коробку, заглянул в нее, потом вновь взглянул на меня и на какое-то мгновение сделался не ледяной статуей, не монстром, которому пришла в голову блажь меня спасти, а настоящим, живым человеком. Он, конечно, сразу загнал эту растерянную радость назад, под корку привычного стылого спокойствия, но я не сомневалась, что видела ее.

– Спасибо, – коротко ответил он. – Лучше нам пойти в столовую, раз уж тут такой пир на весь мир.

Слуги быстро сервировали кофе и разложили мое суфле на тарелки из тончайшего фарфора. Саброра запустил ложечку в упругую плоть пирожного, и я ощутила прилив необычного волнения. Казалось бы, что тут переживать? Я готовила хорошо и знала, что десерт получился изысканным и нежным. Но сейчас…

Саброра прикрыл глаза. Улыбнулся.

– Да, ты и правда кулинарный талант, – сдержанно похвалил он.

За приоткрытыми дверями столовой шевельнулась чья-то тень, и я почувствовала запах пустыни и горячего песка.

– Гвидо, хотите пирожное? – предложила я.

Создавая на кухне «Белой цапли» то, что изобрела моя фантазия, я приготовила намного больше, чем собиралась, – то ли от волнения, то ли от страха.

Дворецкий заглянул в столовую, Саброра указал ему на свободное место, тот присел за стол и, когда слуга принес ему чашку кофе и блюдце для пирожного, негромко сообщил:

– Возможно, это столичные манеры, госпожа Эрна, но у нас не принято сажать прислугу за один стол с господами.

– Ты давно не прислуга, Гвидо, – усмехнулся Саброра. От пирожного на его тарелке уже ничего не осталось, и он с видимым удовольствием взял добавку. – Ты друг семьи.

Я готова была поклясться: он был рад, что я это поняла и пригласила старика разделить с нами десерт.

Гвидо с удовольствием съел свое пирожное и с легким поклоном произнес:

– Благодарю, госпожа Эрна, за такое изысканное угощение. Буду счастлив, если когда-то смогу вас порадовать чем-нибудь.

Я улыбнулась. Старик поклонился снова и, выйдя из-за стола, скрылся за дверями. Саброра посмотрел на меня так, словно загадал мне загадку некоторое время назад и теперь хотел увидеть, додумалась ли я до ответа.

– Что-то не так? – спросила я.

Саброра откинулся на спинку стула и рассмеялся, словно я теперь не раздражала его, а забавляла.

– Ты действительно не видишь, кто он?

Я нахмурилась. Пожала плечами.

– Не вижу, хотя и задаюсь вопросом, как он смог прожить столько лет.

Саброра посмотрел на тарелку, на которой красовались еще три пирожных, словно оценивал, сможет ли съесть еще одно, и на его лице мелькнуло то выражение, которое упоминала Марлен, – мечтательно-юношеское. Про прикосновение к груди любимой девушки я предпочитала не думать.

– Он голем, – объяснил Саброра. – Голем, изготовленный две сотни лет назад. А то, что ты ведьма, которая с трудом различает себе подобных, – это уже интересно.

Расправившись с пирожными, мы перешли в гостиную. Вернее, это Саброра отправился туда с еще одной чашкой кофе и опустился в кресло, а я потянулась за ним и, устроившись в уголке дивана, обитого тканью цвета темной охры с золотыми вышитыми цветами, поинтересовалась:

– А почему этот портрет повернут к стене?

Саброра посмотрел на меня так, что сразу стало ясно: это большой кусок не моего дела и я не должна туда лезть.

Однако он все-таки снизошел до ответа:

– Это мой отец. Проклял меня, когда во мне проявились способности инквизитора.

Повезло ему, он хотя бы знал своего отца. Мой бросил мою мать еще до того, как я появилась на свет. Когда-то я хотела отыскать его – не для того, чтобы просить или требовать, а просто посмотреть в глаза, – но потом решила, что это лишнее. Тогда мне было семнадцать и вместо поисков отца я уехала в Ханибрук.

– Может быть, просто снять портрет? – спросила я.

Взгляд Саброры сделался еще тяжелее, и я примирительным жестом выставила ладони вперед.

– Извините. Я сую свой нос не в свое дело. Но раз уж мы делаем вид, что я ваша невеста…

Саброра нервно дернул кистью правой руки, и в воздухе засветились очертания «гексенхаммера». Он не собирался меня ударять – просто показывал, что может это сделать, и я вновь почувствовала себя маленькой и жалкой. Соринкой на скатерти, которую не стряхнули только по недосмотру.

Я его раздражала. Я была ведьмой, и все в Саброре сейчас поднималось для того, чтобы смять меня в лепешку. Он не был в этом виноват, его так учили. Видишь ведьму – бей. Даже если вы с ней поселились под одной крышей и она готовит лучшее в этой части королевства суфле.

Да, лучшее. Я знала цену своим десертам.

– Что я могу сделать? – миролюбиво спросила я. – Мне не хочется вас так бесить, Энцо, но… что бы я ни делала, все не так.

Он понимающе кивнул.

– Ты не можешь отказаться от своей природы. Как и я от своей. Так что давай просто потерпим друг друга, пока все это не закончится. – Саброра усмехнулся и добавил: – Я постараюсь больше тебя не пугать. А ты не задавай лишних вопросов.

– А какие вопросы лишние? – не удержалась я.

Почему-то мне вдруг стало бесконечно жаль его. Саброру вел долг, он приказал ему спасти меня, привезти в этот город, поселить в своем доме, но он не мог отменить ту идущую из самой глубины ненависть, которая составляет саму суть инквизитора.

Ведьма может раскручивать и закручивать железки, которые восстанавливают его после ран, может быть улыбчивой и милой, может угощать свежайшими десертами, но она все равно останется ведьмой. В этом и беда.

– Например, о моей семье. О личном.

– Хорошо, – кивнула я. – Понятно. А почему я с трудом понимаю, где мне подобные?

Этот вопрос так и крутился на языке, и его нельзя было назвать личным. Я с трудом узнала ведьмака в Луке и даже не заподозрила, что с Маруном что-то не так.

– Даже не знаю, – ответил Саброра, и в его голосе мелькнули заинтересованные нотки. – Ты что-нибудь чувствуешь сейчас?

Я прислушалась к себе и уловила едва заметное дуновение. По волосам, заплетенным в косу, скользнул ветерок – легкий, словно кто-то вздохнул рядом.

Саброра вопросительно смотрел на меня в ожидании ответа.

– Что-то подуло, – сказала я, чувствуя себя полной дурой, уже не в первый, кстати, раз.

Саброра усмехнулся.

– А теперь?

Было тихо. Тихо и очень спокойно, вот и все.

– Ничего не чувствую. Простите.

Саброра поднялся, протянул ко мне руку, и я послушно потянулась к нему. Когда он прикоснулся к моим пальцам, я ощутила легкий укол электричества и внезапную покорную слабость. Хотелось просто стоять вот так, в тихих сумерках, чтобы меня держали за руку – сильно и властно, но без боли. Мне сделалось спокойно. Наконец-то спокойно. Пусть Энцо Саброра был инквизитором, а я ведьмой, мы оба были людьми, и это самое главное.