— Можно было не допустить… — Гильденстерн проговаривал вслух.

Да, вероятно. Ценою потери Брандта. Ведь с того началось, что эти его вытаскивали.

— Разве с этого? — усомнился начальник. — Раньше, намного… — Он спорил, поди, с собой. Ну а мне приходилось проговаривать контртезисы.

— Нет, — говорил я, — если уж так рассуждать, то началось с новозеонской секты. Эти сектанты такие, поскольку пришли оттуда.

— А какие «такие»?

— Да с разными там тараканами. Им же давно всякой глупостью головы забивали. Вот, воспитали таких, что поди догадайся, что в них сидит. В смысле, сидело, — поправился я. — Не сидит уже, слава Космосу.

— Ты считаешь, они были чем-нибудь нам опасны?

— Ну а что бы другое я мог посчитать? Разумеется. Двое сектантов были нас всех сильнее. Исполняли приказы как будто бы идеально, но никогда ведь не знаешь, когда поведут по-своему… Часто спасали нас, но ведь могли и наоборот. Так, или этак — это в их воле было…

— В их человеческой воле?

— По-моему, нет. Не совсем…

Этак вот мы дискутировали с Гильденстерном, а у Хэмфри с Макконнеллом развивался другой конфликт. Под девизом таким: «Кто кого обворует и облапошит». Джерихонский девиз, натурально, девиз оттуда.

Как, однако, нас всех потянуло к корням. К эр-мангалийским корням: тек к зеонским, а тех к джерихонским. А на Барбера взглянешь — он тоже стреляет глазами. По-содомски стреляет, с кокетливым любопытством. А к кому любопытство — так в основном к Макконнеллу. Тот ведь раз в сутки глотает своё яйцо. Странная, как ни крути, сексуальная практика.

Ну, вот в таком состоянии экспедиция наша и подошла к Дальней шахте — то есть, к последнему месту, заявиться к которому обязал экспедицию и Гильденстерна комендант Бабилона Нулбрайт.

…Ладно. Припёрлись мы всей экспедицией к Дальней шахте. Место знакомое — всё ж бабилонские, наши места. Что прямо сразу, до спуска в глубины, немедленно бросилось в глаз — место изрядно, даже избыточно милитаризованное. Вроде, ну что она значит, эта Дальняя шахта? Здесь и руда, прямо скажем, не первой пробы, да и бонуса нет — артефактного, сидского, ископаемого заодно… А укреплений настроено, техники нагнано, часовых понатыкано!.. Будто ресурс было некуда деть, вот и расстарались.

Нас пропустили не сразу — такие дела. Проверяли придирчиво, вдруг мы не люди — шпионы сидские.

Гильденстерн говорил: мы к начальнику гарнизона. И письмом помахал, тем, что Нулбрайт адресовал Сильвестро. Ну, казалось бы: хватит раздумывать; пропускайте, ребята…

В чём заминка, я понял немного попозже, да. Нулбрайт-то думал, что командир гарнизона майор Сильвестро, а оказалось, что этот майор заместитель теперь и фигура второстепенная. Главной же шишкой на Дальней сделался некто Сэвидж. Он и полковник, и суперагент не последний в Альянсе.

— Ну так в чём дело? — спросил Гильденстерн. — К Сэвиджу, значит, к Сэвиджу. Нулбрайт не в курсе ваших последних перетасовок. Он, понимаете, в данный момент заблокирован в Бабилоне, так что не может держать свою руку на вашем пульсе.

Но, чтобы Сэвидж нас принял, нам пришлось подождать. Сразу — ни-ни, тоже мне Нулбрайт в миниатюре. И в ожидании, чтобы приём состоялся, нас завели в помещение, напоминавшее если не карцер, то гауптвахту. Там и закрыли. Такого, чтоб нам прогуляться по шахте, ну вообще не позволили, гады надменные.

А у меня-то на эту прогулку имелись планы. Я, это самое, чётко всего вычисляю запах подпольного алкогольного бизнеса. Ну и было, понятное дело, мне интересно, как там с таким обстоит и на этой шахте. Я полагал, не иначе, чем и везде…

Но нельзя, так нельзя. Что я, буйствовать буду на трезвую голову? Мне не очень-то трудно бывало и отложить обследование. В общем-то к лучшему, что нас закрыли до аудиенции. Этак же можно бы было и Сэвиджа не застать, а полковники часто бывают обидчивы крайне.

3

Второй голос в истолковательной полифонии

(баритон рассудительный от водителя Брандта)

Ну, дошли и дошли. Не особенно помню дорогу. Помню, на месте, на Дальней, у нас отобрали оружие. Как на Лесной, но не обещали вернуть. А потом ещё долго мариновали, чтобы мы осознали, к какой крутизне пришли. Мол, не к майору какому-то, а к самому полковнику! Но таки много видал я полковников наподобие. Все одинаковы в доказательстве, что они особенные.

На гауптвахте же, где нас выдерживали перед приёмом у Сэвиджа, мы оказались, что важно, совсем не одни. Там в это время сидели четыре шахтёра. Провинились, должно быть — по лицам их было заметно.

— Как живётся, шахтёры? — спросил у них Гильденстерн. Он, может статься, не сильно интересовался, но захотел им внимание уделить, а заодно и сказать что-нибудь оптимистичное.

— Скверно живём, — ответил один шахтёр. А остальные были и вовсе не разговорчивы. — Жизнь у нас тут собачья.

— Что так скверно? С чего это вдруг собачья?

— Оттого. Нас, шахтёров, на этой шахте, за людей-то не держат. Нормы такие, что попробуй их выполни! Смены такие, что не успеешь восстановиться. Спину ломит, руки отваливаются. С вентиляцией лажа, у всех голова болит. А работаешь впроголодь — не хватает жратвы. Всё из шкафов Оломэ выгребают солдаты…

Вспомнился хитрый Моралес, оставшийся там, на Лесной. Там не остался бы — здесь бы не захотелось. Посмотрел бы на лица — засобирался куда подальше. Думать забыл бы, что он слишком гордый шахтёр.

Тут и Мак-Кру к разговору их подключился.

4

Вновь первый голос в истолковательной полифонии

(недоумённый бас от Фредерика Мак-Кру)

Что рассказать о беседе на гауптвахте? Было послушать смешно: как запели шахтёры! То им, бедным, не это, и это опять не то! Гильденстерн им подыгрывал, он из себя демократа какого-то строил. Мне же было в начале не очень-то интересно. Жалобы, жалобы… А о главном молчок.

— А с алкоголем-то как? — Наконец, уловил я запах.

— И с алкоголем никак. Сэвидж проклятый ввёл здесь сухой закон. Типа, нельзя в обстановке военного времени.

— Что, никогда? — Но ведь запах-то я уловил!

— Нет, ну пьём мы… А нас наказывают. Хорошо, не солдаты мы — тех под расстрел подводят. А шахтёров побьют, да отпустят — лишь нормы ещё повысят. А что толку — мы прежние нормы ни разу не выполняли…

Те, что молчали, совсем не вязали лыка. Но с собой у них не было. Только в себе, в себе. Ладно. И к лучшему. Гаду-полковнику только подставься.

Вот такой разговор. Полный самой отъявленной трезвости.

5

Третий голос в истолковательной полифонии

(иронический тенор-баритон от Хэмфри Флойда)

Этих шахтёров потом ещё долго били. Сразу за стенкой, почти что у нас на глазах, увели — и давай. Били за то, что у Фреда Мак-Кру на сей раз не вышло. То-то он принял страдания их близко к сердцу и бормотал про себя:

— Что за дурные порядки!..

А потом наконец нас позвали к полковнику Сэвиджу — в самый лучший на шахте начальственный кабинет. Там сидел, между прочим, ещё и майор Сильвестро. Неуютно сидел — по-военному, не облокачиваясь. И, должно быть, письмо проклинал, адресованное ему. Так как Сэвидж, похоже, — ревнивая сволочь к своей карьере.

Нашим всем этот Сэвидж не понравился с первого взгляда — как и мы ему, стоит ещё добавить. Взгляду, которым смотрел он на Гильденстерна, не доставало лишь воли телекинезом башки откручивать. А казалось бы, что ему не понравилось в той экспедиции, о задачах которой Кай его сжато, сугубо по делу, проинформировал.

Одному лишь Макконнеллу встреча пришлась по душе. Тот аж воспрял, окрылённый и вдохновлённый. Я сразу понял: он будет на всех стучать. По-серьёзному — прежде он только тренировался. Вот дождётся, когда договорит Гильденстерн, и начнёт свои мелочные инсинуации. Дескать, и то не правдиво, и другое не истинно, и вообще экспедиция не отвечает идеалам Альянса…