(Гы, из-за того-то и завербовалось, чтобы кто-то из наших тогда в Бабилоне не порешил!).

Ведь стеклись к Бабилону, очень многие постекались — чтоб к космодрому поближе, к выходу с Эр-Мангали. Но момент: чтобы выйти, надо же было пойти под Паука, или под Рабена, или под Лоренцера. Кто не хотел, тот подождал своей очереди — ждал, пока Сид не захватил космодром. Тут бы вернуться за джерихонские стены, но возвращались — а Джерихона-то нет. Стены стоят, а за ним невесть что (мы-то боялись, наоборот получится!).

И вот теперь — как луч света у нас в унитазе — Эссенхельд, называемый Гильденстерном, интересуется нашим посёлком, которого нет. Может, не зря? Может, из этого что-то будет?

— Так посёлок разрушен? — спросил Эссенхельд.

— Нет, не разрушен, — ответил я. — Нет Джерихона.

— Что с ним?

— Пропал. Там теперь за стеной просто что-то совсем другое.

— Как из другого мира?

— Ну, типа да.

— То есть, что-то чужое пришло туда?

— Ну, или что-то там вышло.

— Вышло откуда?

— Не знаю. Как из-под земли.

— И какое оно?

— Ну, такое… Ужасное. — Трудно ему объяснить, когда сам не видел. Но я чувствовал: надо сориентировать Эссенхельда. И без вранья, а максимально как есть. Он же, короче, и ради нас старается.

— Сам, что ли, видел? — влез в разговор и Макконнелл.

Я, так и быть, ответил. В смысле, словами, а не кулаком по роже.

— Видел не я. Другие видали — наши. Те, кто надумал отсюда вернуться назад, в Джерихон. Правда, из них большинство… не вернулось из Джерихона. Не потому, что осталось там мирно жить. А потому, что напрасно зашли за стену.

— Это они сообщили, что заходили напрасно? — Снова Макконнелл принялся глупо умничать.

— Те, кто вернулись оттуда — дошли только до ворот. Но они рассказали, что сделалось с Джерихоном. Им сообщили другие, которые сунулись дальше.

— Дальше в ворота?

— Ворота-то были закрыты. Наглухо, даже и в щёлочку не разглядишь. Но чуть дальше в стене зияла большая трещина. Вот в неё и пролезли те джерихонские парни, ну — которые были чуток посмелее других.

— А потом, стало быть, вернулись и сообщили? — подлый Макконнелл, похоже, меня специально путал. И послать бы его за такое, но я оставался вежливым — из уважения к Эссенхельду, ведь он герой.

— Не вернулись они. Из-за стены прокричали.

— Что прокричали? — Это спросил Эссенхельд.

— Ну, об увиденном. Разное… — Глупый Макконнелл заржал, но Гильденстерн-Эссенхельд продолжал внимательно слушать. — Разное, да. Кто-то там видел пещеру, а в пещере — дракона. Кто-то другой видел башню, но не людскую, не сидскую. Башню Ада — с кучей бойниц, и из каждой типа глазеют демоны. Третьи там встретили полчища зомбаков…

— Как же понять, — снова вмешался Макконнелл, — кто из них не соврал, и что там реально было?

Я сказал так:

— Что бы там ни было, это их всех убило. Начисто насмерть скосило всех, кто туда заходил и даже заглядывал.

— Может быть, страхом убило? — предположил Эссенхельд.

Я возразил:

— Это были отважные люди.

А поганец Макконнелл:

— Знаем таких отважных…

Я перебил:

— А слабо самому заглянуть за джерихонскую стену?

— Будем заглядывать, — объявил Эссенхельд. — Хоть нам и страшно, но варианта другого нет. — Он сказал это к явному неодовольствию зубоскала. — Хэмфри, спасибо, что сообщил нам о наваждении.

Кислая рожа Макконнелла всем показала, как не хочется гаду туда, к Джерихону, после всего рассказанного. А чего он хотел — отпетлять?

Да, понятное дело, только того и хотел. Он, Макконнелл, таков: очень живуч, потому что находит всегда, кого бы подставить. В пору, когда наши люди искали его в Бабилоне, чтоб основательно (насмерть) поблагодарить от себя и Эрнандеса, он сначала слинял на фронта Юго-Восточного континента, а потом пару раз возвращался, но всё хитрил: то вернётся, то вновь завеется, после же ловко сдрыстнул с Эр-Мангали — как подлиза при Лоренцере. Я и думал, ну всё, не вернётся (такое не возвращается)… А сейчас — ты смотри — к Бабилону припёрся с Эссенхельдом самим на пару. Думал, не помнят его? Но люди не рыбки — помнят.

Только первый, кто помнит, это ведь сам Эссенхельд. По лицу же заметно, как он относится к этому «спутнику по экспедиции»! Волком глядит, как джерихонец, глядит. Он же тоже застал Макконнелла, приезжая с Родригесом в Джерихон аккурат накануне предательства этого чмошника.

Гад не один. С Эссенхельдом. Раз так, Эссенхельду его и кончать. Но, если что, намекнём, что, если что, поможем. Ибо жив Джерихон. В нашей памяти жив, в воровской нашей гордости, в честных шарфах. В нас он живёт. Ну а там, где стоял, там нет.

5

Второй голос в истолковательной полифонии главы

(снова нахальный тенор от Коннелла Р. Макконнелла)

Очень сильно хотелось вздремнуть. Голова не работала. Было душно от переизбытка людей в гостинице. Грызла зависть к мерзавцу Мак-Кру: надо же, без объяснений куда-то завеялся. Что ему элементарное чувство долга? Я так не мог: ни без объяснений, ни с ними. Я обещал проследить за Гильденстерном, значит, обязан следить, хоть бы даже глаза норовили закрыться.

А Гильденстерн? Он проводил опрос чуть ли не всех, кто не спал по гостинице. Мало Брандта ему, мало Хэмфри. Подавай ему чуть ли не выборку статистическую! Хоть, по-моему, две непонятных локации — предостаточно же для начала, можно смело заснуть с чувством выполненного долга, а не портить себе настроение и самочувствие накануне важнейшей беседы с самим комендантом… Думал, с этим и Гильденстерн согласится, да где там! Только-только иссяк крайне спорный рассказ джерихонца, как ещё один тип не особенно внятного пола тут же начал болтать про кошмары в Свободном Содоме.

— Что, — спросил Гильденстерн, — и Содом превратился в иное?

— Не в иное, — взохнул либертин. — То, что было, дошло до ручки.

Оказалось, что Кен — так он звался, пожилой уже женоподобный евнухомачо — был принуждён покинуть родной посёлок из-за (внимание!) сексуального приставания. Будто к такому кто-нибудь может сексуально пристать, кроме такого же самого гомоэрота! Но сказал, что пристали. С непристойными предложениями: соблазняли на что-то, что и для Кена слишком.

— Я погляжу, — сказал Гильденстерн, — ваших, содомских, в Бабилоне не меньше, чем джерихонцев. — Он был прав. На гостиницу лишь бросишь взгляд, так повсюду они, повсюду. — Неужели здесь все по такой же самой причине?

Кен ответил, что более или менее. Соблазняют-де на непотребства, нельзя терпеть. Ибо в Содоме теперь такая политика.

— Как-то странно, — пришёл Гильденстерн в недоумение, — вроде, такое совсем на Рамиреса непохоже, чтобы смущать либертинов тем, чем сами они кого хочешь в тупик поставят.

Кен в ответ:

— Ну а кто говорит о Рамиресе? Он у нас кучу месяцев уже больше не главный. Его прогнали!

— А кто главный теперь?

— Как и раньше, Бастинда Сью. И при ней доктор Хойл — знаете, как свирепствует!

— Так они же… — замялся на миг Гильденстерн, — перерожденцы!

— Это да, — сказал Кен, — изменилась у них телесность. Выглядят больше по-сидски, но можно узнать. Главное то, что сознание к ним вернулось. То животными были, теперь — будто люди разумные. Но, конечно, со всякими сидскими прибамбасами. С тем, что у них между ног или между рук.

В общем, коль Кену поверить, случилось такое. Там, в Содоме, с одной стороны, нет джерихонских ужасов, нет и смены ландшафта, как в Мутном ручье, но зато до предела дошла социальная ситуация. До такого предела, что и педерастов коробит. И началось это всё не с падения «Карантина», а гораздо пораньше. То есть, с тех пор, как поймали они сидянина — и давай его жарить во все места. Но подхватили какую-то дрянь венерическую, да причём не земную, а странную ксенодрянь, и с такими симптомами, какие уже не спрячешь. Она тело меняет, а также лишает разума. Доктор Джойс их пытался лечить, но без всякого толку. Из-за этого Мэри Бастинду, а с нею и всю элиту посёлка, изолировали от людей, по виду «нормальных» (которые вроде Кена), в специальных подвалах, где все они развлекались, кто как умеет — все ведь помнили, что они хоть обезумевшая, да элита.