То есть, темы нужны интересные, но не особенно актуальные. Как эти две характеристики соотнести?

Только Сизифу такое доступно — при ограниченном диапазоне провидческих действий. Хорошо, что Сизиф на Гарриса не в обиде. Он понимает. Всё главное понимает. И в любой ситуации помогает выжить.

Если бы не Сизиф… Если б Экклезиаст — и только — то основания дальше сидеть в изоляторе множились бы с каждым днём.

Потому что враги к Малому Ардарику то летят, то опять не летят. Варианты меняются, а без коммуникатора не проверишь. Гаррис себе не настолько теперь доверяет, как когда-то на Эр-Мангали.

И лишь Сизиф убеждает себе же не противоречить.

Он, конечно же, прав. Ибо есть два момента, всего только два, заставляющие Гонсалеса не на шутку насторожиться. Первый — прибор и с ним связанные возможности, а второй — противоречия в предсказаниях. В них строгий доктор видит болезненные фантазии. Ну понятно — фантазии. Что, кроме них ты способен узреть, не стартуя с этого Малого Ардарика — ведь на нём никогда ничего не случается, не происходит реальных событий. Много в предвидении, ничего в настоящем.

Редкий случай — единственный за последние месяцы — когда что-то весомое на Ардарике произошло, это была посадка старинного звездолёта. В том, что что-то большое село практически рядом в ардарикском музее, Гаррис просёк даже в своём изоляторе — по вибрации стен, а уж трое соседей по крейсеру те и подавно заметили, так как могли отследить самыми разными аппаратурными методами. Отследить отследили, но лица их только вытянулись от беспокойства, так как выяснить, что к чему, не могли, а у Гарриса, вот лицемеры, остерегались спрашивать. У него же, по общему мнению, далеко не все дома, и запросы на тему провидчества его только лишь провоцируют; да к тому же он мигом затребует свой прибор, а вернуть-то нельзя, коль уж ими прибор табуирован…

Может, и к лучшему, что не стали расспрашивать. Гаррису трудно пророчествовать, когда все так и ждут осечек. Но спросили бы — он бы ответил и без прибора, что назывался севший корабль именем «Бетельгейзе», что прилетел он из Юрбурга, некогда принадлежал основателям самой первой колонии на этой планете, долгое время на ней же стоял в качестве памятника, но в последнее время был убран со своего постамента распоряжением новых властей от Галактического Альянса. Не мудрено: в Альянсе не любят чужой истории.

Гаррис сказал бы, но у него-то не спрашивали. Вместо того доктор Гонсалес засобирался в гости к хранителю Марку.

— Может, и мне к нему тоже пойти? — вызвался было Гаррис.

— Рано, — нахмурился доктор. — Вот недельку-другую спустя — очень может быть, но в настоящее время прогулки за пределами крейсера могут вызвать неконтролируемое беспокойство.

Ну и что ему скажешь? Что не вызовут — а откуда ты можешь знать?

Или стоит сказать, что хранителя Марка можно ждать прямо здесь, на «Антаресе» в самом скором времени? Нет, не надо дешёвых эффектов; спасибо, Сизиф.

Но что правда, то правда: не успел корабельный врач отойти и на пару шагов от крейсера, как столкнулся с музейным хранителем — тот собрался как раз нанести к ним второй визит. Ну и вернулся, завёл уже гостя в кают-компанию. Да, вместе с Гарримом, им подвернувшимся по дороге.

Помнится, Гаррис в последнее посещение Марка был очень занят и не пожелал к нему выйти (дни напролёт просиживал с коммуникатором!), так что Гонсалес тогда отдувался один. А теперь всё иначе. Теперь для него за счастье лично встретиться с Марком, внимательно с ним побеседовать, словно очень желает в подробностях всё разузнать. Надо же, с Юрбурга! Надо же, «Бетельгейзе»! Надо же, славный музею пожертвован памятник: здесь-то его понадёжней, поди, запомнят!

Да, дни проходят, меняются приоритеты.

Так без помощи Гарриса, но зато не без помощи Марка, на «Антарес» пришли все подробности относительно корабля юрбургских колонистов. Ну и к лучшему, да? Ведь провидчество сделалось подозрительным, ничего, кроме неприятностей от него и не жди.

Да и Марку — хранителю ардарикского корабельного кладбища, много важней самому языком почесать, ведь сообщая Гонсалесу с Гаррисом о новейшем своём экспонате, он не мог не припомнить, что у него и не кладбище, а — музей. Хоть самого его это лишь изумляет — и всё сильнее от случая к случаю.

Прошлый-то случай был связан с прилётом «Антареса». Ну а нынешний, стало быть, с «Бетельгейзе». И как в тот было раз, точно так же случилось и в этот: изумлению Марка просто пределов не было: надо же, помнят ещё о музее, в каковой отродясь не заглядывали посетители. Пополняют коллекцию: ну ничего себе! Нечего делать этим историкам звездолётов!

Лишь перед тем, как уйти, Марк рассказал о главном:

— Да… С «Бетельгейзе» к нам прибыли ревизоры с полицией. Ну, чтобы лично проверить, что у нас тут да как. Будут устраивать опись музейных предметов. Что за корабль, в каком состоянии, где что лежит. Здесь, на «Антаресе», как я надеюсь, все документы в порядке… — Марк подождал подтверждения, и Гонсалес напряжённо кивнул. — Ну, я так и сказал офицеру О’Райли: крейсер «Антарес» — он гордость нашей коллекции. Всё в идеальнейшем виде, извольте и сами взглянуть… Да, к приходу ревизии здесь все двери придётся открыть. Принцип открытости — типа важнейший из принципов директивы Альянса насчёт музейного дела…

А вот этого Гаррис и не ожидал. Неужели Сизиф проворонил? На «Бетельгейзе”-то прибыла нежелательная начинка. Кто-то желает забраться к ним в крейсер и в нём копаться?.. А от фамилии офицера Гарриса насторожило уж настолько… Нет, не то слово. Скорее, его скрутило.

3

Камарга

Проясняя у Трентона и Клапациуса-18 основные моменты новой проблемы, накрывшей Эр-Мангали, да и своей предстоящей миссии, Кай не раз замечал непонятный мерцающий элемент прогноза. Он касался субъекта героических действий — не мельчайшей детали. То ли герой понимался как индивидуальный, то ли — напротив — как групповой; чаще всего обе версии были прописаны рядом, в пределах единого утверждения.

На прямой вопрос Кая Трентон ответил уклончиво:

— Видно, Клапациус затрудняется определить…

Он затрудняется, а от Кая ждут подвигов! Что, если все эти подвиги одному не под силу?

— Может, это эффект ряда последних действий? — предположил инженер.

Что ж, вероятно. Кай-то, как правило, вёл себя не героически, чем отделял себя от великого образа. Так не знак ли всё это, что главную роль пора уже уступить? Просто признать, что на Эр-Мангали он совершил всё, что только мог.

Или это иллюзия? Может, это Клапациус-18 его расхолаживает своим якобы объективным вероятностным методом? Гаррис подобных сомнений не допускал. Всё, что привиделось, произрекал без какой-либо критики.

— Думаешь, Гаррис точнее в прогнозах? Так Гаррис сошёл с ума! — Трентону только бы утопить конкурента. — Даже Гонсалес теперь ни на грош ему больше не верит. А почему? Да запутался он в предсказаниях. Ну, и не справился с информационным взрывом. После Эр-Мангали, где всегда тишина, сразу множество сведений навалилось, а умения правильно ставить вопросы и отсекать посторонние данные — отродясь же за Джоем Гаррисом не водилось. Вот у него черепушка-то и поехала. Жаль человека. Но машина всегда надёжней.

— Значит, Гаррис теперь ни на кого не влияет?

— Именно так. А не веришь — поспрашивай сам у Клапациуса.

Но не у Гарриса. Только у Гарриса не спроси!

— Главное что: Клапациус не соврёт. Если не может определиться, так на экран и выведет. Много зависит от типа самих прогнозируемых содержаний. В них бывает заложена слишком большая неопределённость. Как, например, с героическими поступками — сам понимаешь, трудно заранее определиться, кто совершит их и с каковым результатом.

— Гаррис, как будто бы, определялся.

— Он подтасовывал результаты. Этим надеялся и дополнительно повлиять. Самовнушение, знаешь ли, страшная сила. Ну а Клапациус к этим уловкам не прибегает. Он не сводит с ума ни других, ни себя самого. Эта взвешенность всех прогностических данных для Альянса весьма полезна — позволяет ему избегать разных губительных авантюр.